ЖИЛИЩНАЯ И ГРАДОСТРОИТЕЛЬНАЯ ПОЛИТИКА В СССР: РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД ДВУМЯ МОНОГРАФИЯМИ ПО ПРОБЛЕМЕ

а последние два десятилетия российская историческая наука осуществила беспрецеден — тный «прорыв» в советское прошлое. В общих концептуальных очертаниях и в каждой конкретной детали советская история скрупулезно изучается. Разнообразие методологиче — ских подходов, интерпретаций источникового и конкретно-исторического материала позво — лило сформироваться десяткам научных концепций, подходов, объяснений. Благоприятные внешние факторы, а также общемировые тенденции развития самой науки создали условия для постоянного расширения проблематики, формулировки все новых и новых тем исследо — ваний. Объектом изучения становятся уже не годы и даже не дни; то или иное историческое событие или явление изучается по часам и минутам. Но и при такой ситуации, когда наука о советском прошлом каждый час обогащается открытиями, остаются области знаний, едва затронутые новыми подходами, поиском новых источников и объяснений. К таковым отно — сятся тесно связанные друг с другом история реконструкции и строительства городов и жи — лищная политика в СССР. К сожалению, малотиражность современной научной литературы не всякое новое исследование с этой области делает общеизвестным и даже доступным. Тем более нельзя пройти мимо двух исследований по этой теме, которые вышли недавно в серии

«История сталинизма». Речь идет о монографиях «Наказание жилищем: жилищная политика

в СССР как средство управления людьми (1917—1937 годы)» [1] и «Кладбище соцгородов: градостроительная политика в СССР (1928—1932 гг.)» [2]. Первая книга посвящена жилищ — ной политике в Советской России, а затем в СССР в период от прихода большевиков к власти и до конца второй пятилетки, вторая — советской градостроительной политике в годы первой пятилетки. Близкие по тематике, эти исследования объединены и общей авторской концепцией — жилищная политика и строительство новых городов рассматриваются как средство манипулирования и управления людьми, принуждения либо стимулирования их к труду, продуманный механизм контроля над их поведением, рычаг тотального воздействия на всех без исключения советских граждан.

В обеих книгах дана критическая оценка работы предшественников. М. Г. Меерович,

Е. В. Конышева, Д. В. Хмельницкий подчеркивают, что состояние советской жилищной и градостроительной политики «сталинского периода оказалось так надежно сокрыто за плас — тами мифологизированного прошлого, что проще начинать реконструировать историю зано — во» [2, с. 12]. По их оценкам, в опубликованной в СССР литературе по архитектуре и градо- строительству рассказывается не более чем о 5—7 % того объема жилья, которое реально проектировалось и возводилось, а более 90 % соответствующей информации либо замалчива — лось, либо идеологически приукрашивалось. Такая ситуация породила, в свою очередь, на- учную проблему, а именно отсутствие правдивых исторических знаний о реальных процес — сах формирования среды советских городов, о реальной типологии советского жилища, о содержании архитектурных замыслов и трудностях их практического воплощения [2, с. 11]. В результате архитектурное и градостроительное знание о периоде 1920—1940-х гг. «до сих

пор остается зоной, где властвуют старые шаблоны и штампы» [2, с. 12].

Елисеев Алексей Борисович — доцент кафедры гуманитарных наук Минского филиала Москов — ского государственного университета экономики, статистики и информатики, кандидат исторических наук; Меньковский Вячеслав Иванович — профессор кафедры истории России Белорусского государ — ственного университета, доктор исторических наук

Шаблонов не удалось избежать даже европейским исследователям советской жилищной политики, которые соглашались с теми объяснениями дефицита жилища, которые давала сама советская власть (отсутствие строительных материалов, финансовые трудности, не — хватка трудовых ресурсов и т. п.). «Иного европеец и помыслить не мог. Не специально же советская власть все это делала! Оказывается специально! — пишет М. Г. Меерович. —

…Жилищная политика осознанно использовалась советской властью как мощное и эффек — тивное средство управления людьми…» [1, с. 5]. При этом М. Г. Меерович все же отмечает, что в советской историографии не отрицалась зависимость между жилищным кризисом и инду — стриализацией и коллективизацией, указывалось на связь между концентрацией усилий по возведению промышленных предприятий с массовым притоком к ним отрываемого от земли крестьянского населения и отставанием в вопросе удовлетворения потребностей населения в жилище, открыто говорилось о дефиците жилища по причине недостаточных темпов жи — лищного строительства. Однако она никогда не указывала на то, что сама государственная жилищная политика была главной причиной жилищного кризиса в стране [1, с. 7]. Между тем именно в этом, по мнению автора, лежит ключ к пониманию процессов, которые проис — ходили в сфере жилищного строительства в СССР: дефицит жилища был выгоден власти, она сознательно ограничивала все формы появления и распределения жилища, кроме госу — дарственного, что и позволяло ей использовать его как средство управления людьми [1, с. 7].

В монографии «Наказание жилищем…» М. Г. Меерович последовательно воссоздает эта-

пы и механизмы такой жилищной политики, которая позволяла наиболее эффективно дос — тигать эту цель. Суммирование всех факторов показывает, что всеобщий контроль и управ — ление населением посредством жилища стал возможен через использование ряда приемов:

1. Национализация и экспроприация жилища. Все права обладания и распоряжения, возве-

дения и эксплуатации жилища были сосредоточены в руках большевистского государства.

2. Создание коммунального жилища. Реквизиция и уплотнение квартир буржуазии приве — ли к появлению коммунальных квартир «покомнатно-посемейного заселения». Контроль над распределением и уплотнением комнат, заселением и выселением жильцов был передан Центральным жилищным комиссиям. М. Г. Меерович обращает внимание, что идея форми — рования коммунального жилища возникла не на пустом месте — она опиралась на коллекти- вистские отношения деревенской общины. Коллективистская крестьянская среда регули — ровала поведение членов общины, оказывала принудительно-воспитательное воздействие на тех, кто не хотел работать, требовала непритязательности и уравнительности в быту и в общественной жизни, то есть предполагала все то, что закладывалось советской властью в основу формирования городских трудо-бытовых общностей [1, с. 34]. В коммунальном жили- ще как специфическом типе совместного существования членов одного трудового коллекти — ва власть сознательно и целенаправленно восстанавливала в городе привычные выходцам из деревни традиционные истоки культурно-бытового и трудового сосуществования [1, с. 38].

3. Формирование «трудо2бытовых коллективов». Коммунальное жилище позволяло влас — ти формировать производственные коллективы, члены которых жили вместе. Поскольку в таком случае все находились на виду друг у друга, «трудо-бытовой коллектив» становился регулятором поведения людей, способствовал контролю за настроениями и мыслями, исклю — чал возможность самоорганизации для противодействия власти [1, c. 115]. По мнению Мее — ровича, создание таких коллективов было стратегической целью власти, позволявшей на — дежно прикрепить человека к рабочему месту именно при помощи манипуляции жилищем.

4. Реализация Новой жилищной политики (НЖП). Введение НЖП в 1921 г. было вызвано

необходимостью восстановления жилого фонда через возвращение в жилищное хозяйство личной инициативы, персональных денежных средств и частной собственности [1, с. 56, 131—

135]. Отказавшись от хозяйственных обязанностей по обслуживанию жилища, власть сохра — нила за собой административное право — контролировать и принуждать всех жильцов к ис-

полнению возложенных на них обязательств по поддержанию жилищного фонда [1, c. 58—59]. Часть жилого фонда, особенно находящегося в аварийном состоянии, была возвращена быв — шим владельцам. Но частным в полном смысле слова это жилье не стало, поскольку право распоряжаться им власть сохранила за собой: вселение жильцов в частное жилище произво — дилось по постановлениям жилищных и коммунальных отделов [1, с. 66—70].

5. Создание государственной системы осуществления жилищной политики. Высшим орга — ном управления коммунальным хозяйством стало Главное управление коммунального хозяй — ства (ГУКХ) НКВД. С 1922 г. государственная жилищная политика была законодательно возложена на НКВД, который стал главным субъектом этой политики. По мнению автора, НКВД оказался единственным органом, способным осуществлять весь комплекс мероприя — тий, связанных с использованием жилища как средства принуждения к труду, оптимизации миграций, меры наказания, способа привязки к месту работы, средства поощрения, дисцип — линирования и подчинения [1, с. 82]. Система жилищной политики имела иерархическую структуру, подчиненную непосредственно НКВД. Помимо ГУКХ НКВД, в нее входили Цен — тральный совет жилищной кооперации, центральные жилищные отделы, городские комму — нальные отделы, городские союзы кооперативных товариществ, районные жилищные отде — лы и отделы недвижимых имуществ, районные союзы кооперативных товариществ.

6. Система управления домовладениями. К естественной функции домовых комитетов по ведению домового хозяйства власть добавила административно-фискальные и силовые фун- кции. Отказ домовых комитетов от их выполнения вызвал карательные меры со стороны власти, а также включение домкомов в общую иерархически выстроенную структуру анало — гичных по функциям органов управления жилищным хозяйством (квартирных комиссий, уличных, участковых и районных жилищных комиссий, жилищных советов) [1, с. 42—44]. В

1920-х гг. появились должности «заведующего домом», «управляющего домом», «квартупол — номоченного», а также «домовые служащие» (дворники, сторожа и др.), на которых были возложены функции контроля, догляда, доносительства: «Эксплуатационно-хозяйственные и организационно-информационные обязанности — это скорее вынужденная побочная фун — кция основного процесса: контроль над жизнью и деятельностью людей» [1, c. 99].

7. Распределение ведомственного жилища. Советская жилищная политика исключала воз-

можность свободного приобретения жилища. Его можно было получить только по месту рабо — ты. Закрепление жилища за администрациями предприятий и советских учреждений позво — ляло последним формировать устойчивые трудовые коллективы, так как каждый рабочий или служащий в случае потери работы терял и право проживать в полученном от предприятия жилище. В 1924 г. декрет ВЦИК и СНК предписал безоговорочное выселение из принадле — жащих данному предприятию или учреждению домов всех посторонних граждан [1, c. 120].

8. Различное отношение к «социально чуждым» и «социально близким» категориям населения. Советская власть предоставляла жилище трудящимся и лишала его нетрудящихся. При этом если неработающие встречались среди «социально близких», то к ним применялись, как пра — вило, воспитательные меры, в то время как к нетрудящимся «социально чуждым» жилище однозначно использовалось как «репрессивно-дискриминационная мера» [1, с. 170]. Власть заботилась о предоставлении жилища только трудящимся, так как исходила из приоритетов индустриального развития и целей формирования стабильных трудо-бытовых коллективов, чтобы удержать людей на производстве. До всех остальных «ей в лучшем случае нет дела, а в худшем — она обращает на них лишь дискриминационные, воспитательные и принудитель — ные стороны своей жилищной политики» [1, с. 174]. Неодинаковое отношение к своим и чу — жим проявлялось и в запрещении участвовать в жилищной кооперации так называемым «ли — шенцам» (включая членов их семей) — довольно большой категории граждан [1, с. 237].

9. Введение паспортов, трудовых книжек и прописки. Введенные в 1932 г. паспортная си — стема и прописка осуществили законодательную привязку населения к месту проживания, а

трудовые книжки, появившиеся в 1938 г., стали еще одной мерой прикрепления населения к месту работы. История трудовых книжек берет свое начало в 1918 г., когда были введены

«трудовые книжки для нетрудящихся», выдававшиеся лицам, живущим на нетрудовой до-

ход. Уже тогда они являлись средством принуждения «нетрудящихся» к труду [1, с. 199].

10. Система жилищной кооперации. В советских условиях жилищная кооперация была управляемой и контролируемой. Власть добилась этого двумя путями: создавала новые коо- перативы, которые изначально были подчинены ей, реструктурировала старые кооперативы (переходом на новые уставы, заменой руководящих органов), в результате чего также подчи — няла их себе. В случаях реорганизации жилищным товариществам предоставлялся целый ряд льгот. Значение жилищной кооперации для власти состояло в том, что она несла «реаль — ную организационно-хозяйственную нагрузку по непосредственному ведению жилищем», пользовалась доверием населения, привлекала денежные средства для ремонта жилищ, обес — печивала бесплатный труд своих членов [1, с. 248, 261]. Право распоряжения и изъятия жи — лищной площадью власть оставила за собой, а в случаях сопротивления жилтовариществ объявляла их «лжекооперативами», ликвидировала их либо инициировала перевыборы орга — нов управления, усиливала контроль со стороны вышестоящих органов и т. д. [1, с. 261—264].

Взаимосвязь всех названных элементов позволяет М. Г. Мееровичу определить жилищ-

ную политику в СССР как средство управления людьми. Центральным понятием, которое использует автор при реконструкции жилищной политики, является понятие «власть». «Власть стремится», «власть создает», «власть контролирует», «власть отменяет», «власть наказыва — ет», «власть принуждает». В самом начале монографии подчеркивается, что его задачей явля — ется именно такой ракурс рассмотрения проблемы: «…изучение как бы “сверху”, то есть со стороны целенаправленного проведения жилищной политики» [1, с. 8]. При таком подходе, как справедливо подчеркивается здесь же, «“высвечивается” лишь то, что было допущено властью» [1, с. 8]. Но «власть» — категория не абстрактная, это совокупность конкретных органов: ЦИК, ВЦИК, СНК, ВСНХ, народные комиссариаты и т. д. И интересы этих орга — нов в жилищной политике могли оказаться различными. Автор показывает, что усилия раз — личных органов власти в осуществлении жилищной политики могли не совпадать. В частно — сти, интересы народных комиссариатов были направлены на то, чтобы усилить контроль за ведомственным жилищем и превратить его в средство воздействия на подчиненных. Такое стремление было обусловлено озабоченностью состоянием трудовых коллективов. Наркома — ты и администрации предприятий не видели «никаких иных средств принудительного воз- действия на рабочих, кроме как привязать их к производству за счет ведомственного жилья» [1, с. 117]. Наркоматы и администрации предприятий добивались права выселять из закреп — ленного за ними жилья всех посторонних лиц, не работающих на данных предприятиях.

Интересы НКВД лежали в другом направлении — укрепить гарантии граждан во владе — нии жилищем, в том числе гарантией невыселения, так как это повышало ответственность жильцов за содержание жилища [1, с. 117]. В свою очередь СНК РСФСР в этом споре занял сторону наркоматов, предоставив им право выселять граждан, не принадлежащих к данному предприятию или учреждению, из ведомственных домов. В 1924 г., как уже отмечалось, такое право было за администрациями закреплено [1, с. 120].

Получение жилья становилось возможным, таким образом, только по месту работы и только на срок, пока человек работал на предприятии. Такой порядок распределения ведом — ственного жилья сохраняется и по сей день, и надо признаться, что многие и сегодня готовы пойти на любую работу, которая гарантировала бы им предоставление жилища или хотя бы перспективу его получения. Здесь, что называется прямой выход на современность (истори — ку нельзя ее игнорировать), в свете которой предоставление любого жилья по месту работы (даже одной кровати в комнате общежития) нередко является причиной выбора именно этого места работы из-за невозможности приобретения собственного жилья. Так что нашему со-

временнику принцип «наказания жилищем», применявшийся советской властью, мог бы показаться не таким уж и скверным, если он — современник — действительно намерен добросовестно работать. Что значит — «наказывать жилищем»? Это значит, по каким-то при — чинам лишать человека крыши над головой. Являясь единственным владельцем и распоря- дителем жилища, советская власть на практике реализовывала принцип «наказания» им. Кто же подвергался этому наказанию? Как отмечает М. Г. Меерович, это так называемые

«нетрудящиеся» или «плохо трудящиеся» категории граждан, т. е. те, кто вовсе не хотел рабо-

тать (от нежелания сотрудничать с советской властью до закоренелого тунеядства), либо те, кто лишь имитировал интенсивный труд, а на самом деле прогуливал или лоботрясничал на рабочем месте: «Плохо трудящимся гражданам власть предлагает выбор — продолжать отлы — нивать от работы, прогуливать, пьянствовать и в результате оказаться уволенным и автома — тически выселенным из занимаемого помещения или исправиться» [1, с. 149]. Несмотря на то, что жилище в руках власти «все в большей и в большей степени» становится «средством борьбы с любым противодействием ей» [1, с. 167], в монографии нет примеров реального применения принципа «наказания жилищем» по этой причине. Наоборот, многократно по — вторяется, что он использовался главным образом к тем, кто не хотел работать, прогульщи — кам, лодырям, пьяницам [с. 141—142, 148, 149, 150, 158, 159, 161, 164, 210].

Формулируя начальный тезис о том, что «жилищная политика осознанно использовалась советской властью как мощное и эффективное средство управления людьми», М. Г. Мееро — вич сразу же сужает объем заявленного тезиса: «…в частности, как средство дисциплинарно — го воздействия на “нетрудящихся” или “плохо трудящихся”» [1, с. 5]. В дальнейшем тезис будет доказываться именно таким образом. Говоря о значении трудо-бытовых коллективов, автор особый акцент делает на следующем: «…За счет единства коллективно-трудовых и коллективно-бытовых отношений должна создаваться такая моральная обстановка, в кото — рой прогульщики и нарушители трудовой дисциплины, лодыри и разгильдяи чувствовали бы себя морально осужденными и изолированными в своей товарищеской среде, а передовики производства, наоборот, получали бы дополнительные стимулы к трудовым подвигам благо — даря всеобщему уважению, почитанию и восхищению. Власть стремилась к тому, чтобы трудовые и бытовые процессы составляли единый, неразделимый комплекс человеческих отношений…, где плохо работать нельзя и спрятаться от работы некуда, потому что все те, кто вместе работает, живут тоже вместе» [1, с. 141]. Хотя жилище и не является единственным средством подобного воздействия на человека, оно остается, по мнению автора, «основным и самым грозным средством», потому что «и лодырь, и прогульщик, и тунеядец могут обойтись и без почетных грамот, и без букетов цветов, и без путевки в дом отдыха, и без билета в театр, и без премиального пайка, и без…, но без жилища не может обойтись никто» [1, c. 158]. Однако нередко, как показывает Меерович, «нетрудовые элементы» выселялись раньше, чем была доказана их принадлежность к «нетрудовым». Но, несмотря на ошибки, в результа- те которых без крыши над головой могли оказаться ни в чем не повинные люди, жилище к качестве «наказания» применялось именно к тем категориям, которые были описаны выше.

В свете сказанного нельзя не обратить внимание на один момент терминологического характера. На страницах книги автор многократно подчеркивает, что в руках советской вла — сти жилище — это «средство принуждения к труду» [см., напр., с. 6, 11, 82, 147, 158, 169, 170,

171, 190, 199, 291]. Этой проблеме посвящена и отдельная глава, однако называется она

«Жилье как средство стимулирования к труду». Очевидно, что «стимулирование» и «принуж — дение» — не одно и то же. Если в первом случае речь идет о том, чтобы заинтересовать в чем — то, то во втором — чтобы силой заставить что-либо делать. Поскольку автор считает, что по отношению к нетрудовым, т. е. социально чуждым советской власти элементам, жилищная политика была обращена исключительно «дискриминационной стороной» [1, c. 152, 174], то угроза лишиться жилья по причинам прогулов и пьянства — это и есть «принуждение к

труду». Однако дискриминационная жилищная политика, особенно с начала 1930-х гг., рас- пространяется и на социально близкие советской власти категории рабочих и служащих.

«Различие в принудительных действиях по отношению к социально близким и социально

чуждым все более стирается», — пишет М. Г. Меерович [1, c. 190]. Таким образом, вопрос о стимулировании к труду остается открытым. В каких масштабах осуществлялось это стиму — лирование? Какими средствами? Давало ли оно какие-нибудь гарантии? Каковы его резуль — таты? На страницах монографии нет ясности в этих вопросах, автор затрагивает их лишь самыми общими штрихами [1, с. 51, 212]. Думается, что ответы на них должны присутство — вать в книге, включая определение места «стимулирования к труду» в общей концепции автора, ведь стимулирование — это тоже элемент влияния на людей.

* * *

Основные концептуальные положения монографии «Наказание жилищем: жилищная политика в СССР как средство управления людьми (1917—1937 годы)» — тотальное управ- ленческое воздействие на население, контроль власти над жизнью и деятельностью людей — развиваются и в монографии М. Г. Мееровича, Е. В. Конышевой, Д. В. Хмельницкого «Клад — бище соцгородов: градостроительная политика в СССР (1928—1932 гг.)». Авторы подчеркива — ют, что «истинные цели закладки новых городов, прокладки каналов и строительства желез- ных дорог, возведения заводов-новостроек» никогда не раскрывались в «искаженной», «па- радно-лубочной», «фальшивой», «совсем недокументальной» советской «действительности», целенаправленно формируемой пропагандой [2, с. 7]. Свою задачу они видят в том, чтобы рассказать читателю «о зарождении, расцвете и умирании Идеи — идеи поселений “нового типа”, совершенно иных, нежели капиталистические города» [2, с. 9].

Авторы подчеркивают, что эти поселения «нового типа» — социалистические города, или соцгорода, — не являлись ни результатом последовательной эволюции теоретических воззре — ний, ни плодом естественной трансформации планировочных решений в постоянном процессе градостроительных поисков, ни итогом свободных дискуссий [2, с. 10]. Градостроительные идеи советских архитекторов-теоретиков 1920—1930-х гг. «в равной степени оказались не нужны власти»: «Ей нужно было лишь одно — свободно манипулировать населением. А архи — текторы, в ее понимании, должны были заниматься формированием среды, которая бы наи — более полно соответствовала этой задаче. Соцгорода создавались таким образом, чтобы быть изначально приспособленными к задачам социального управления…» [2, с. 10, 56—57].

Достижение этих целей предполагало исключение какой-либо самостоятельности насе-

ления, всеобщую принудительную организацию жизни и деятельности людей. Этой пробле — ме посвящены две первые главы монографии, в которых проанализированы материалы дис — куссии о социалистическом расселении, которая велась в СССР на рубеже 1920—1930-х гг. Несмотря на различие взглядов «урбанистов» и «дезурбанистов» (авторы убедительно пока — зывают, что с точки зрения социалистического градостроения эти взгляды не были принци — пиально противоположными), и тех и других объединяла уверенность в том, что соцгорода должны воплотить новые формы организации быта и общественного обслуживания. Участ — ники дискуссии стремились ответить на вопросы о специфических типах планировочных структур социалистических поселений, типах социалистического жилища, характере инф- раструктуры, обеспечивающей распределительное снабжение продуктами, вещами и услу — гами [2, с. 49]. Как подчеркивают авторы, идеологические представления о соцгороде были основаны на «“искусственно-технической” организации процессов функционирования по — селений. “Труд”, “быт”, “отдых” должны быть организуемы целенаправленно, на основе научных знаний и расчетов так, чтобы исключить неконтролируемые процессы жизнедея — тельности и сформировать новые типы отношений» [2, с. 50]. В результате исключалась

какая-либо самостоятельность людей, жизнь взрослых мужчин и женщин оказывалась це — ликом регламентированной. Их основная жизненная задача сводилась к тому, чтобы рабо — тать, так как упразднение домашнего хозяйства, обобществление быта, уничтожиение се — мейных отношений и общественное воспитание детей полностью освобождали их от каких — либо других забот. Для практического воплощения идеи социалистических городов градост — роительство и все связанные с ним процессы социальной организации нужно было поста — вить на строго плановую основу. Это предполагало использование ряда механизмов:

1. Расчет потребности численности жителей соцгорода. Поскольку социалистический город не являлся саморегулируемой системой и выступал элементом общегосударственной распределительной системы, возникала потребность рассчитать количество трудовых ресур — сов для конкретного города, которое и стало бы его населением [2, с. 58]. Сами по себе расчеты населения не являются изобретением большевиков, однако старая методика этих расчетов оказалась теперь непригодной, потому что она учитывала естественный и механи — ческий прирост населения. Новые методики должны были исходить из количества трудовых ресурсов, которые следовало разместить в конкретном населенном пункте в соответствии с объемами и человекоемкостью размещаемой там промышленности. «А затем, используя доб — ровольные и принудительные миграции, доставить туда именно это конкретное количество рабочих рук, обеспечить их жилищем и организовать их жизнеобеспечение» [2, с. 59].

2. Комплектование населения соцгородов. Авторы делают акцент на принудительном, на-

сильственном характере этого процесса. В свою очередь он являлся двухаспектным: власть пыталась поставить под свой контроль и даже запретить естественные миграционные пото — ки, власть планомерно наращивала объемы принудительных перемещений [2, с. 85]. Заслу — живающим внимания является рассмотрение коллективизации и раскулачивания в контек — сте индустриализации. Это новая постановка вопроса. Раскрестьянивание выступило как инструмент практического осуществления индустриализации — создания рабочей силы и перемещения ее на промышленные предприятия [2, с. 87—88]. Авторы выделяют 14 возмож — ных способов перемещения людей и закрепления их на новых местах, которые условно группируются в четыре «потока»: добровольные и добровольно-вынужденные, добровольно — принудительные (планово-мобилизационные), принудительные, репрессивные [2, с. 97].

3. Выбор территории для размещения социалистического города был обусловлен разме — щением и строительством в конкретном месте промышленного предприятия, которое стало принятым называть градообразующим. Исходя из этого, комплекс вопросов, связанных с проектированием поселений, шел «вторым эшелоном», т. е. после принятия решения о раз — мещении промышленного объекта — сначала осуществлялся выбор площадки под строи — тельство завода и только затем определялось место для размещения селитьбы [2, с. 101]. Такой приоритет был обусловлен также тем, что выбор площадки для размещения предпри — ятия является более сложным процессом, требующим учета многих факторов.

4. Разработку планировочной структуры поселений нового типа. Она должна была, по мнению авторов, максимально эффективно обеспечивать трудо — и военно-мобилизацион — ную организацию населения [2, с. 107]. В этом случае смысловым и композиционным цент — ром рабочего города становилось градообразующее промышленное предприятие. К основ — ным принципам планировочной системы социалистического города авторы относят следую — щие положения: планировочная структура определялась сущностью соцгорода как промыш — ленно-селитебного образования; соцгород планировался как автономное промышленно-се — литебное образование; планировочное решение соцгорода организовывалось на основе стан — дартизации отдельных структурных элементов; соцгород представлял собой функционально зонированное пространство, где планировочное членение селитебной территории было вы — ражено в структуре «жилой дом — жилой квартал — жилой район»; соцгород обладал развитой системой социально-бытового и культурного обслуживания, рассчитанной на стопроцент-

ный охват населения; соцгород обладал иерархически выстроенной системой общественных пространств [2, с. 132—155]. К началу второй пятилетки акцент в планировке города стал смещаться в сторону идейно-художественного оформления. Предложенные ранее принци — пы формирования городской структуры стали пересматриваться с художественной точки зрения: «Новый социалистический город должен был отразить задачу высокого идеологиче — ского звучания — увековечить свершившуюся победу социализма» [2, с. 158].

5. Определение типов массового жилища соцгородов. Типология отражала социальную не-

однородность населения городов и демонстрировала различие жилищной политики совет — ской власти по отношению к различным группам населения [2, с. 162]. Среди этих соци — альных групп — коммунисты и комсомольцы, вольнонаемные, спецпоселенцы, заключен — ные, лишенцы и прочие. Авторы группируют их по трем группам: партийно-советское руко — водство и иностранные технические специалисты (2—3 %), вольные (58,7 %) и невольники (38,3 %) [2, c. 163]. О типологии жилища последней категории, как отмечают авторы, сказать что-либо определенное сложно. Основным же типом жилища для так называемых «вольных» было коммунальное жилье во всех его проявлениях (коммунальные квартиры, бараки, об — щежития, рабочие казармы, гостиницы для совслужащих, землянки, палатки). Основной функцией такого жилища было формирование трудо-бытовых коллективов для взаимоконт — роля и регулирования поведения членов этих коллективов. Авторы приходят к следующему выводу о структуре жилого фонда соцгорода: индивидуальное жилище (коттеджи) — 2 %, коммунальное жилище — 90 % (бараки, землянки и прочее — 75 %; квартиры покомнатно — посемейного заселения — 15 %), самострой — 8 % [2, с. 183].

Таковы основные структурные элементы советского градостроительства начального пе — риода индустриализации. Общий вывод авторов монографии заключается в том, что урбани — зация в СССР носила искусственный и насильственный характер. Ее искусственность про — являлась в целенаправленном и планомерном создании новых городов, насильственность — в принудительном перемещении на индустриально осваиваемые территории деревенского населения и трудовых контингентов из уже существующих городских поселений [2, с. 226,

228]. Многие решения о строительстве городов принимались властью без учета собственно градостроительных заключений, архитекторам поручалось лишь «изображать» уже готовые решения. Как пишут авторы, градостроительная теория и проектирование призваны были обеспечивать лишь «материализацию организационно-управленческих представлений о ха — рактере социалистического расселения и о соцгороде» — социально-экономическая и идео — логическая составляющие государственной расселенческой политики нуждалась в дополне — нии профессиональными смыслами, категориями и терминами архитектуры [2, с. 230]. Ос — новным же критерием в принятии тех или иных градостроительных решений оставались идеологические постулаты марксистской доктрины [2, с. 53].

Нельзя не заметить, что нередко встречающиеся в монографии отсылки к этим постула-

там выглядят скорее традиционно, чем оправданно. Особенно с учетом того, что создателями этих постулатов нередко являлись не классики марксизма, а их советские интерпретаторы. Все же не постулаты марксизма диктовали советской власти требование размещать про — мышленные предприятия вблизи сырьевой базы. Когда Ф. Энгельс писал, что «…всякий капиталист, которого условия его производства — сила воды, расположение угольных копей, залежей железной руды и других рудников и т. п. — приковывает к определенной сельской местности» [3, c. 242], он лишь констатировал очевидное. Когда В. И. Ленин планировал

«рациональное размещение промышленности в России с точки зрения близости сырья»

[4, с. 228], он лишь стремился следовать общемировой практике.

«Основной градостроительный принцип сталинской эпохи», который «полностью соот- ветствовал задачам индустриализации» авторы монографии формулируют следующим обра — зом: «…Новые промышленные предприятия должны строиться там, где это экономически

выгодно с точки зрения обеспечения сырьем и энергией» [2, с. 35]. И далее: «Власть считает стратегически правильным перемещение промышленности в сырьевые регионы — тем са — мым, она сводит к минимуму транспортные издержки на перевозку сырья, колонизирует территории…» и т. д. [2, c. 56]. Уместно привести и более обширную цитату: «В советской доктрине размещения промышленности рабочая сила не является “определяющим показате — лем”. В отличие от принципов размещения промышленности, зафиксированных в западно — европейской теории, где концентрация рабочей силы является одним из основных критери — ев, “притягивающих” к себе места строительства новых фабрик и заводов, размещение со — ветской промышленности основано на постулате: “переместим рабочие руки туда, куда нуж — но и сколько нужно”. Конкретные места возведения новых предприятий определяются исхо — дя из задачи приближения к местам залегания природных ископаемых, к лесным, топлив — ным и гидроэнергетическим ресурсам. А население должно беспрекословно перемещаться вслед за промышленностью» [2, с. 90]. Справедливости ради скажем, что в «западноевропей — ской теории» этот вопрос решается как минимум не так однозначно или даже однозначно не так. Ряд западных градостроителей считают необходимым размещение предприятий тяже — лой промышленности возле источников сырья [5, с. 182]. Именно так размещались до 1917 г. и промышленные предприятия России, ориентированные на крупное производство.

С концепцией социалистических городов авторы связывают и появление «градообразую — щих предприятий» [2, с. 100, 120], тогда как градообразующим фактором промышленное предприятие в России становится еще во второй половине XIX в. Далеко не всегда «новые индустриальные города создаются, как правило, “на пустом месте”» [2, c. 58]. В годы индус — триализации они строились и на уже существующей базе. Так, ко времени строительства Магнитогорского комбината и города Магнитогорска добыча руды велась здесь уже 170 лет.

В контексте исторического развития России многое в действиях советской власти вовсе не выглядит уникальным. По своему характеру большевистская власть была традиционной для России авторитарной властью, которая всегда стремилась контролировать поведение людей и подчинять их себе, свободно вмешивалась в общественные процессы, регулируя и регламентируя их в своих интересах. История российских городов является тому ярким при — мером. Город как «средство социального управления» был известен задолго до большевиков. Создание и развитие городов всегда входило в сферу особой заинтересованности власти.

«Мы знаем, что большая часть новых городов и городков Московского государства, —

читаем у В. О. Ключевского, — возникла не вследствие экономических потребностей стра — ны, но вследствие государственных соображений, по распоряжениям правительства» [6, c. 251—252]. Если во времена, описываемые Ключевским, это были мотивы, прежде всего, военного характера, то в XVIII в. им на смену пришли чисто управленческие и контролиру — ющие соображения. Города стали основываться по приказанию власти как центры управле — ния и политического контроля. Именно тогда возникли, по словам В. П. Семенова-Тян — Шанского, беспрецедентные для мировой практики чисто русские термины «упразднение городов» и «возведение сел на степень городских поселений» — так по решению столичной администрации города превращались в села и села в города [7, c. 43].

При Екатерине II таким путем за 1775—1785 гг. в европейской части России возникли бо-

лее 140 городов. Точно так же, директивным путем, Россия тогда же была разделена на губер — нии и уезды: из расчета 300—400 тыс. жителей на губернию и 20—30 тыс. на уезд [7, с. 44; 2, с. 112]. Аналогичной по характеру — планируемой, контролирующей и регламентирующей — была расселенческая и градостроительная политика российских властей вплоть до начала ХХ в. Проблемой, с которой при этом сталкивалась власть, было жилье. Ее решение, в свою очередь, оказалось тесно связано с такой градостроительной проблемой, как неконтролируемая за — стройка. Решение этой проблемы было возможно путем перехода на проектирование и план как механизм развития города: «Вопрос о планомерной застройке городов в настоящее время

во всем культурном мире, за исключением России, привлекает к себе серьезнейшее внима — ние и признается вопросом общегосударственной важности» [8, с. VIII].

М. Г. Меерович верно указывает, что основным условием появления жилища является земля

[1, с. 11]. Именно этот фактор в ракурсе его частновладельческого свойства стал осмысливаться архитектурной мыслью России еще до революции. Причем подчеркивалась необходимость подчинения частных интересов общественным. Говоря о планомерности развития города, М. Г. Диканский в 1915 г. писал: «Кроме России, во всех европейских государствах… не оста — навливались перед нарушением священного права собственности, производили принудитель — ное отчуждение земель, издавали специальные законы с целью борьбы с земельной спекуля — цией, закрывали целые антигигиенические кварталы и всякими способами старались улуч — шить условия городской жизни» [8, с. 146]. Как подчеркивается в современной литературе, в начале ХХ в. идея о необходимости подчинения частновладельческих интересов общегород — ским для планомерного развития города завоевывала все больше сторонников, а принятые боль — шевиками изменения в строительном законодательстве и организации строительства были подготовлены градостроительной мыслью России 1900—1910-х гг. [9, с. 137].

Рубеж XIX—XX вв. выделяется как время формирования в России собственно градостро — ительной политики (хотя сам этот термин имеет более позднее происхождение), потому что именно тогда эта деятельность «становится результатом сочетания глобальных экономичес — ких, социальных и военно-стратегических интересов страны» [10, с. 326]. Осмысленная вла — стью взаимосвязь таких градообразующих факторов, как сырьевая база, транспортные пути, промышленные предприятия, военные объекты, миграция населения и др., и определяла, появиться ли в том или ином месте новым городам. Градостроительная политика советской власти не была беспрецедентно новой и в значительной степени основывалась на предшеству — ющем опыте, продолжала дореволюционное строительство и развитие городов. Как и ранее, она преследовала цель использовать город в качестве средства социального управления, бе — зусловно,

Материал взят из: Российские и славянские исследования : науч. сб. Вып. 6