Вхождение в индустриальное общество: сталинская триада

Индустриализация, коллективизация, культурная революция – знаменитая сталинская триада. В действительности – создание крупной, но архаичной с точки зрения системы социальных отно-

шений индустрии и формирование нового, не урбанизированно- го, бесправного пролетариата из числа выдавленных из деревни голодом и репрессиями людей. А также жесткая стратификация и архаизация сельского пространства, фактически разрушение де — ревни. Наконец, так называемая культурная революция, которая, ликвидировав неграмотность и подготовив кадры для отечествен — ной промышленности, медицины, образования и т. п., одновремен- но создала армию не способных к самостоятельному мышлению, ментально ограниченных людей, объект массовой политической индоктринации. А также, уже вне триединой сталинской форму — лы, создание многочисленной и хорошо вооруженной армии якобы нового типа («рабоче-крестьянской») и нового типа интеллиген — ции. И, как средство обеспечения всех этих целей, избыточное и зачастую стохастическое насилие.

В первой советской модернизации непосредственная и нераз- рывная взаимосвязь модернизации и демодернизации читается наиболее явственно: в рамках коммунистического пути создание крупной индустрии экономически осуществлялось и могло осу — ществляться только за счет выкачивания средств из деревни и, в конечном счете, деградации последней и прямой физической гибе — ли миллионов крестьян. Иных источников накопления, необходи — мых для форсированной трансформации страны, в России/СССР не было. Модернизационный проект реализовывался за счет чудо — вищной архаизации системы социальных отношений, фактически установления нового крепостничества. Равным образом, полити — чески советская модернизация могла быть обеспечена только по — средством уничтожения класса мелких хозяев, которые к социализ — му и коммунизму никакого отношения не имели и иметь не могли.

Достаточно очевидно, что объективной необходимости ар- хаизации и закрепощения деревни в 30-е гг. XX в. в России не было и быть не могло. Иными словами, та логика, которую акаде — мик Милов выстраивал применительно к петровской модерниза — ции (и которая не кажется мне бесспорной даже применительно к XVIII в.), здесь совершенно неприменима. Развитие России в по — следние два десятилетия перед революциями 1917 г. показало, что существует иной, менее болезненный и не связанный с провалом в архаику путь модернизации, путь Витте и Столыпина. Формы и методы сталинской модернизации были обусловлены не объектив-

ными потребностями страны, а интересами того специфическо- го режима, который был установлен в России/СССР в результате Октябрьской революции и последующей гражданской войны.

Социально-экономические процессы 30-х гг. XX в. стали наиболее жестокой модернизацией из всех, когда-либо осущест — вленных в России: элементы, которые противостояли модерниза — ционной политике, и даже те, которые лишь подозревались в по — добном противостоянии или, в силу их классового происхождения или положения, могли подозреваться, безжалостно уничтожались. Так называемые кулаки, «враги народа», выходцы из привилеги — рованных прежде сословий (дворянство, купечество, духовенство, госслужащие) были дестратифицированы, а в значительной части физически ликвидированы. Разумеется, когда мы говорим о ре — прессиях и о сталинском терроре, речь идет не только о методах обеспечения модернизации как таковой – речь об обеспечении условий для реализации избранной политической и экономиче — ской стратегии, социально-утопического проекта «социализм в одной стране» в целом.

С деревней в советское время произошло, в сущности, то же, что с промышленностью в петровское и послепетровское время: экономическая эффективность (в сталинской коллективизации, кстати, совершенно иллюзорная) была достигнута ценой экспан — сии властной архаики. Не случайно утверждалось, что коллекти — визация – это приход социалистической революции в деревню. Действительно, это было расползание социальных и властных отношений нового типа, распространение действия жестких тех — нологий власти за пределы сформировавшегося в первое после — октябрьское десятилетие ареала их существования, подобно тому, как крепостные мануфактуры становились в свое время инстру — ментом распространения крепостничества из аграрного сектора в формирующийся промышленный.

С деревней, которая была разорена, экономически самосто- ятельные, активные элементы которой были подвергнуты почти фукианской процедуре исключения, все, в принципе, ясно. Но в действительности не было создано и то, что в СССР долгое время называли передовой современной индустрией и совре- менным рабочим классом. А. С.Ахиезер справедливо указывал, что субкультура советских предприятий была унаследована от

сельских локальных сообществ, от артелей городских работ- ников, что среди рабочих вплоть до конца советского периода преобладали традиционалистские ценности, что эти рабочие не склонны были поддерживать частную инициативу и выходить за рамки традиционализма, сдобренного утилитаризмом, что про — должали существовать мощные пласты архаичных форм труда, которые в конфликте с современными формами, несомненно, оказались бы сильнее, и что даже в начале 1990-х нельзя было утверждать, что российское общество прошло стадию реальной индустриализации282.

И, наконец, ГУЛАГ. Если заимствовать логику академика

Милова, то ГУЛАГ также мог бы рассматриваться как своего рода

«объективная необходимость» в ситуации, когда власти неоткуда было черпать ресурсы для освоения богатых сырьем и природ — ными ископаемыми Сибири и Дальнего Востока. Однако для нас существенно, что он был внедрением в модернизационный про — цесс не просто крепостнических, а хуже-чем-крепостнических от — ношений, принудительного труда в наиболее жестоких и одиозных его формах. О роли ГУЛАГа в экономике СССР, его удельном весе историки спорят. Мне кажется взвешенной и обоснованной цифра, которую приводит известный специалист по экономике ГУЛАГа Л. И.Бородкин: от трех до, в отдельные годы, десяти процентов ВВП страны283.

Иными словами, в ходе сталинской модернизации при всех ее технологических прорывах (адепты сталинизма любят повторять, что «Сталин принял страну с сохой, а сдал с ядерной бомбой») консервировалась социальная отсталость и воспроизводилась чу — довищная, крепостническая по своей сути архаика.

При этом система, распоряжавшаяся гигантскими человече- скими и природными ресурсами, оказалась способной обеспечить себе победу в самой масштабной за всю историю человечества войне, создать ядерную и водородную бомбу и оказаться первой в космической гонке.

Итог первой советской модернизации и результаты дальней- шего развития системы были парадоксальны. В очередной раз сошлюсь на А. С.Ахиезера: «Хозяйственно-экономическая жизнь общества, как она сложилась в апогее советского периода, пред — ставляла собой поражающее воображение, невиданное в истории

человечества, гигантское натуральное хозяйство в масштабе боль — шого общества…»284. Хозяйство очень сложное и, и в силу слабо — сти экономических регуляторов, функционирующее только в руч — ном режиме управления. При этом, как заметил Ахиезер, создате — ли этой модели считали, что выполняют некую высшую миссию и призваны нести свои ценности всему миру.

В послесталинский период руководство СССР сознавало не- обходимость каких-то модернизационных усилий и время от вре — мени достаточно близко подходило к решению начать нечто вроде очередной модернизации. Однако хрущевская оттепель оказалась лишь подходом к несостоявшейся трансформации социальной и политической жизни, по типу позднейшей горбачевской пере- стройки. Последствия первых же шагов по смягчению политиче — ской и социальной системы напугали власть и заставили ее пред — принять попятное движение. Модернизация завершилась, так и не начавшись. Однако Сталина вынесли из Мавзолея, в колхозах вме — сто «палочек»-трудодней начали вводить денежную оплату труда, а колхозники получили возможность покидать деревню по своему усмотрению, не только по вербовке.

Затем последовала так называемая «косыгинская реформа», которая была попыткой как-то, хотя бы частично, модернизировать архаические социалистические производственные отношения. Но даже скромнейшие по своему замаху косыгинские проекты были сведены на нет отчасти инерцией системы, отчасти сопротивлени — ем партийной и советской бюрократии, отчасти страхами, которые вызвали сдвиги в некоторых странах Восточной Европы, те же со — бытия в Чехословакии 1968 г.

В эпоху Брежнева (так называемый «развитой социализм»), в ситуации сверхвысоких цен на нефть и при возможности обеспе — чить за счет этого интенсивный рост ВПК и повышение жизнен — ного уровня народа, мысли о модернизации были окончательно отринуты. Проблема «осовременивания» страны встала, и до — статочно остро, в середине 1980-х, когда мировая экономическая конъюнктура ухудшилась, резервы экстенсивного развития си — стемы были исчерпаны и СССР вступил в полосу всестороннего, системного кризиса.

Перестройка: инверсия политического и технологического

Горбачевская перестройка, в отличие от многих модерни- зационных попыток, предпринимавшихся в России в разное время, главной своей целью имела не технологический рывок, а трансформацию политической модели, коррекцию однопар — тийной системы, введение обновленной системы выборов, вне- дрение элементов свободы слова («гласность»). Хотя в первые месяцы пребывания М. С.Горбачева во главе партии и звучали привычные для СССР лозунги технократической модернизации, от пресловутого «ускорения» до совершенно безумных призы — вов вывести советское автомобилестроение на позиции миро — вого лидера. И все-таки прогрессистские элементы во власти пришли к выводу, что никакой экономический рывок без модер — низации политической системы и системы социальных отно — шений невозможен. В Горбачеве политик победил секретаря по сельскому хозяйству и докладчика на несостоявшемся пленуме по научно-техническому прогрессу285.

Если же рассматривать предпринятую Горбачевым масштаб — ную трансформацию в широком историческом контексте, то нель — зя не обратить внимания на такую черту горбачевской перестрой — ки, как поистине никонианское стремление войти в Большой Мир, совершенно аналогичные предпринятому в XVII в. исправлению книг универсалистские коннотации процесса.

Соответственно, перестройка предстает не технологической модернизацией, обеспечиваемой за счет расползания социальной архаизации (как это было, например, в 1930-е гг.), а напротив, по — литической модернизацией, которая показала несовместимость даже частично модернизированных политических структур (начат — ки парламентаризма, политической конкуренции, многопартийно- сти, свободы слова) с основами так называемой социалистической экономики. А также нежизнеспособность архаической имперской структуры, именуемой многонациональным Советским Союзом, в ситуации, когда входившие в него республики фактически получи — ли право выбора: суверенитет, независимость – или существова — ние в рамках обновленного каким-то образом СССР.

Процессы политической модернизации не могли быть удержа — ны в тех ограниченных рамках, которые отводили им архитекторы перестройки, и с какого-то момента стали развиваться, следуя уже собственной логике. Слом тоталитарных скреп привел к активи — зации центробежных тенденций, и СССР распался на составные части. Советская экономика, державшаяся в последние годы со — ветской системы невероятным напряжением, лишившись опор плановости и государственных гарантий существования, также потерпела крах. Кризис разворачивался на фоне борьбы за поли — тическое доминирование двух центров силы, которыми были уже не царство и священство, а союзное руководство и стремительно консолидировавшая российская элита. Противостояние было во- площено в фигурах Горбачева и Ельцина.

Произошла своеобразная инверсия прежнего модернизацио- ного/демодернизационного механизма, и на выходе из периода по — литических реформ был получен не технологический рывок, пусть даже достигнутый ценой определенной социальной архаизации, а полная дезорганизация, экономический крах, причем на фоне рас — пада государства. При этом цели перестройки были, как это ни па- радоксально, в известной мере достигнуты. То есть страна (правда, уже другая страна, не Советский Союз, а ставшая его преемником Россия) действительно стала более свободной, и в смысле полити — ческом, и в смысле экономическом.

Перестройка, несомненно, зафиксировала, актуализировала и углубила раскол в обществе, и прежде всего неизбывный раскол на западников-реформаторов и традиционалистов-консерваторов. На сторонников конкуренции и адептов социальной справед — ливости, на иждивенцев и предпринимателей, на тех, кто есте — ственно и органично чувствовал себя в рамках «русской аскезы», и тех, кто не испытывал ужаса перед перспективой вполне ка — питалистической конкуренции. Но при этом перестройка (в от — личие от постперестроечной политики российского руководства, проводившейся с января 1992 г.), весьма негативно оцениваемая весьма значительной частью населения, не породила яростного, массового сопротивления.

На то есть ряд причин. Во-первых, способность акцентиро- ванного сопротивления власти была в значительной мере атрофи — рована десятилетиями жизни в СССР. Во-вторых, по поводу не-

которых целей перестройки в обществе существовал достаточно широкий консенсус (например, относительно введения реальной выборности органов власти или демонтажа однопартийной систе — мы). В-третьих, перестройка, как и модернизация Александра II, ставила в повестку дня не только назревшие, но и «перезревшие» общественные задачи. И наконец, в-четвертых, силы, выступавшие против перестройки как политической модернизации, в основном коммунистические, были в значительной степени деморализова — ны, не ощущали себя легитимными и смогли, причем лишь ча — стично, преодолеть эту деморализацию только тогда, когда новая власть уже была относительно консолидирована.

Материал взят из: Меняющаяся социальность: новые формы модернизации и прогресса – Федотова В. Г.