Вхождение в империю: прогресс, архаизация, ужесточение

Если Никон велел переписать богослужебные книги на ино- земный, греческий, лад, то Петр I «переписал книги» светские, ввел новые законы и регламенты, но уже не по греческому, а по за — падноевропейскому образцу. Практически Петр изменил и модер — низировал все сферы и все институты российской жизни: армию, систему государственного управления, иерархическую структуру общества, повседневную жизнь. Россия совершила резкий рывок вперед в технологическом и военном отношении.

Петровская модернизация проходила в уже расколотой стра — не, разделенной как по оси «реформаторская власть–традициона — листское большинство», так и, если говорить о самом этом боль — шинстве, между сторонниками официальной церковной доктрины и старообрядцами, и в ситуации, когда, после реформ патриарха Никона, существовало сильное недоверие ко всему иностранному, идущему из Европы.

Петр утверждал свои новации железной рукой, под страхом жесточайших кар. Ужесточение властных практик по всем направ — лениям было одним из основных параметров петровской модер — низации. Так, в Воинский устав 1717 г. наряду с множеством фор — мализованных практик, призванных регламентировать воинскую муштру, устанавливал значительное количество новых проступков и преступлений и вводил ряд новых наказаний (среди которых преобладали смертная казнь в различных формах и жестокие теле — сные наказания). При этом, однако, и регламентация проявлений повседневной жизни, от порядка посещения ассамблей до знаме — нитого запрещения ношения бород и русского платья (кроме кре — стьян и священников), осуществлялась с той же жесткостью, что обеспечение послушания в армии.

Но система наказаний была только инструментом власти, которая не имела других (например, дисциплинарных) ме — ханизмов воздействия или только приступила к их созданию. Механизм модернизации был двойственным: технологический рост, развитие производства происходили за счет ужесточения технологий власти и расширения сферы существования крепост — ничества, т. е. внедрения социальной архаики, а в ходе форсиро — ванной трансформации повседневности (также проводившейся принудительно) воспроизводились достаточно «либеральные», европейского типа культурные образцы. Что же касается мо- дернизации властной иерархии и принципов взаимоотношения власти и привилегированного сословия, концентрированным выражением которых стала Табель о рангах («Табель о рангах всех чинов воинских, статских и придворных»), утвержден — ная Петром I в 1722 г., то она носила двойственный характер. С одной стороны, «Табель о рангах» – это значительный шаг на пути так называемого закрепощения сословий, введения для дворян обязательной государственной службы (отмененной только в 1762 г. Петром III). С другой стороны, в этом докумен — те нашли определенное отражение принципы внесословности или, скорее, межсословной мобильности. Регулируя механизм государственной службы и иерархизируя всех на этой службе находящихся, «Табель о рангах» оставляла возможность вы — двинуться представителям низших сословий, людям недворян — ского звания, прежде всего через воинскую службу. Более того,

Воинский устав Петра, по сути, представлял собой базовый ре- гламент внесословной армии, пришедшей на смену дворянскому ополчению и стрелецкому войску.

Кстати – последнее по счету, но не по важности – и знамени- тые петровские ассамблеи были подчеркнуто внесословным меро — приятием, где собирались люди «всех состояний», от аристокра — та до шкипера; к тому же именно через ассамблеи Петр пытался включить русских женщин в ткань общественной жизни268.

А. С.Ахиезер, наверное, не первый разглядел в практиках Петра некие либеральные импликации: «Для Петра, – пишет он, – характерно стремление выдвинуть труд в качестве человеческой ценности в протестантском духе, обращение к идее человеческо — го блага. Историческое значение петровских реформ заключается в том, что они были попытками, хотя и слабо отрефлексирован — ными, в определенной степени сдвинуть культурные основы го — сударственной политики ближе к полюсу либерализма»269.

Ключевский, характеризуя ситуацию и умонастроения пред- петровской Руси, пишет, что новые идеи, новые мысли, преобразо — вательные тенденции, которые развивались многими незаурядными и активными людьми («дельцами») во второй половине XVII в., от Ордина-Нащокина до Василия Голицына и от Артамона Матвеева до Юрия Крижанича, «складываются сами собой в довольно стройную преобразовательную программу, в которой вопросы внешней полити — ки сцеплялись с вопросами военными, финансовыми, экономически — ми, социальными, образовательными»270. Историк систематизирует эти идеи и излагает эту программу по пунктам. В их числе особо отме — тим: развитие внешней торговли и внутренней обрабатывающей про — мышленности; введение городского самоуправления с целью подъема производительности и благосостояния торгово-промышленного клас — са; освобождение крепостных крестьян с землей; заведение школ не только общеобразовательных с церковным характером, но и техниче — ских, приспособленных к нуждам государства.

Что касается освобождения крестьян, тем более с землей, то по — добных идей у Петра не было, и вряд ли они могли появиться даже в зачаточной форме. Ибо единственным ресурсом, на который мог опереться царь в своих модернизационных усилиях, была возмож — ность неограниченно распоряжаться значительными человеческими множествами, прежде всего, крепостными крестьянами.

Посмотрим, каким путем осуществлялось становление промыш- ленности, более всего необходимое для вооружения и перевооруже — ния армии. Одним из знаковых, можно даже сказать, символических феноменов, порожденных и активированных петровской модерни — зацией, стали крепостные мануфактуры. Огромное количество кре — стьян выдергивалось из деревень, отрывалось от земли, от семей и было принуждаемо работать до изнурения в условиях, неизмеримо худших, чем работали крепостные крестьяне, в условиях практически каторжных. Причем в контексте нашего исследования важно зафик — сировать, что промышленный труд на крепостной основе, который впервые появляется по инициативе государства, расползается по экономике России также благодаря усилиям и политике государства.

С середины XVII в., т. е. со времени создания на Руси первых крупных мануфактур, значительная часть рабочих, прежде всего вспомогательных (призаводских), комплектовалась за счет припи — ски к заводам крестьян целыми деревнями271. Во всяком случае, это было нормой для казенных предприятий. В то же время на частных, купеческих мануфактурах наряду с крепостным трудом использо — вался и труд вольнонаемный. В петровское же время мануфактурное производство, в частности, в металлургии, наиболее важной с воен — ной точки зрения отрасли, уже почти полностью опиралось на при — нудительный труд крепостных. Причем правительство приписыва — ло крестьян не только к государственным, но также и к частным ма — нуфактурам. Академик Л. В.Милов отмечал, что если в первые годы строительства крупных металлургических предприятий основным резервом неквалифицированной рабочей силы был свободный на — емный труд, то к 20-м гг. XVIII в. резервы для свободного наемного труда были исчерпаны. «Поэтому, – резюмирует историк, – вполне логичным был тот момент в развитии событий, когда под напором требований заводовладельцев в 1721 г. им было разрешено покупать к фабрикам и заводам крепостных крестьян, а в 1736 г. все вольнона — емные заводские работные люди превращены были государством в “вечноотданные” к фабрикам и заводам (много позже, в XIX в., они получили название “посессионных”)»272.

Заметим, что такими же «вечноотданными» стали в результате петровской военной реформы и рекруты: срок солдатской службы не определялся, или, что то же самое, был пожизненным – увольне — нию из армии подлежали только полностью непригодные к службе.

Позволю себе полностью привести фундаментальный вывод Л. В.Милова о природе и сущности петровской модернизации: «Итак, форсированное строительство крупного производства путем заим — ствования “западных технологий” таким социумом, как Россия, дало вместе с тем суровый социальный эффект: были вызваны к жизни еще более жестокие, более грубые формы эксплуатации, чем самые “варварские” формы феодальной зависимости. Эпоха преобразова — ний породила огромный контингент людей, являющихся принадлеж — ностью фабрики и продающихся из поколения в поколение вместе с этой фабрикой. <…> В сущности же можно сказать, что в конечном счете “производственные отношения” в каком-то отношении пришли в соответствие с “производительными силами”, так как производи — тельные силы – это не машина или оборудование, а социум на опре — деленном этапе развития. Этот социум, в основе жизнедеятельности которого лежало земледелие и скотоводство, едва покрывающие по — требности страны, обречен был выжимать совокупный прибавочный продукт жесточайшими политическими рычагами насилия, этот со — циум неизбежно “усвоил” (подмял) и новые технологии под господ- ствующий уклад хозяйственных отношений. К такого рода процессам абсолютно неприменимы понятия “реакционный”, “консервативный” и т. п., так как они были проявлением объективной необходимости, логикой развития данного общества»273.

Действительно, крепостная мануфактура не была случайным, побочным продуктом модернизации – модернизация в России в той парадигме, которая была избрана Петром I, и не могла быть осуществлена иначе, она не имела иных ресурсов и резервов, чем массовый принудительный труд и беспощадная эксплуатация де — шевой рабочей силы.

Но последний тезис Л. В.Милова все же нуждается в уточ- нении. Если речь идет о процессе модернизации, призванном по определению изменять реальность, в том числе и «господствую — щий уклад», то нельзя безоговорочно принять тезис о том, что со — путствующая ей архаизация была объективной необходимостью, что альтернатив не было и не могло быть. Безусловно, ужесточе — ние социальных отношений имеет свою логику. Но следует при — знать, что «производительные силы» могли прийти в то или иное соответствие, большее или меньшее, с «производственными от — ношениями» и другим способом, посредством модернизации

этих самых производственных отношений (а не путем архаизации

«производительных сил»). В противном случае следует признать, что Россия принципиально не модернизируема.

В историческом процессе существует более чем одна логика. Кстати, в России рекруты, призывавшиеся в армию, освобождались от крепостной зависимости. И в этом тоже была определенная ло — гика, не менее веская, чем закрепощение работников мануфактур.

Петровская модернизация реализовала классическую кентав- рическую модель процесса: модернизация/демодернизация. От нее как бы отслаиваются социальные последствия двоякого рода: несомненное ужесточение и некоторая европеизация, некое дви — жение в направлении если не либерализма, то более свободного, чем в крепостнической России, общества. Но именно ужесточе — ние и архаизация были определяющими. Хотя движение и в ту, и другую сторону происходит под сильным давлением власти, и то, что в Европе было результатом развития гражданского общества и проявлением медленно, но все же возникающей свободы человека, в России становилось нормой, установленной властью и поддер — живаемой диктатом этой власти.

Существует мнение, что сопротивление старой Руси петров- ским новациям (и, как и в случае с Никоном, не в последнюю оче — редь одиозным методам их проведения в жизнь) было массовым и яростным. Думается, это в определенной мере штамп, потому что пик сопротивления, булавинское восстание было спровоциро — вано не новациями, не модернизацией западного типа, не засильем иноземцев, а тем, что имперская власть последовательно ограни — чивала и уничтожала любые автономные социальные простран — ства (каковым были земли Войска Донского) и интегрировала их, на общих основаниях, в единое имперское пространство власти. Иными словами, если вспомнить мысль, высказанную в предыду — щем разделе, восстание под руководством Булавина было реакци — ей на ужесточение властных технологий, а не непосредственно на те или иные модернизационные меры и шаги власти. Хотя, ко — нечно, в этом восстании был аспект противостояния центральной власти традиционалистских структур, которые выстраивали свое автономное (во многих отношениях, за исключением обязанности воинской службы) социальное пространство и естественным об — разом становились антагонистом пространства империи.

Когда мы говорим о том, что Петр I повернул Россию лицом на Запад, заимствовав европейские обычаи, европейские дисципли — нарные механизмы, даже отчасти европейское (протестантское, по сути) отношение к труду, мы должны понимать, что читаем книгу истории с середины абзаца. Что проблематика борьбы, противо — борства западнического и автохтонного, изоляционистского на — чал пронизывает всю русскую историю. И что парадоксальность этой истории заключается в том, что победа русского «Востока», Москвы, над русским «Западом», Тверью (а затем и над Галичем, о чем убедительно и подробно написал А. А.Зимин274), стала зерном, предпосылкой последующей инверсии, реванша русского «Запада» во времена Петра. И, соответственно, реванша универсалистских идей, разумеется, в специфическом русском их понимании. Но реалии XVII в. существенным образом отличались от реалий века предшествующего, ментальность Петра радикально отличалась от ментальности Никона и потому механизмы универсализации и путь вхождения России в большой мир в XVIII столетии были иными: не как Новый Иерусалим, а как Новый Амстердам.

Хотя все-таки именно Петр I, а не Никон расколол Россию на прогрессистов-западников и консерваторов-русофилов и зафикси — ровал (и углубил, конечно) пропасть между традиционалистским большинством населения страны и ориентированной на модерни — зацию (продиктованную прежде всего военными соображениями) верховной властью. Но также естественно, что силы, противостоя- щие реформам Никона, – старообрядчество – оказалось на стороне противников Петра.

Кроме того, здесь, как и в сталинской модернизации, модерниза — ционные цели могли быть осуществлены только за счет ужесточения режима, которое, в отличие от ситуации реформ Никона, было непо — средственным следствием, предпосылкой, условием модернизации. Так что здесь мы имеем не оттеснение новыми европоморфными дисциплинарными технологиями прежних жестких макротехнологий (локализация для России – технология фундаментальная, базовая) или эрозию последних, а нечто противоположное – парадоксальный симбиотический процесс насаждения и подавления ростков дисци — плинарности почти на всем социальном пространстве, за исключени — ем, может быть, максимально дистанцированной от политики и борь — бы за власть сферы этикета, норм поведения и т. п.

От петровских ассамблей с течением времени остались тан — цы, а не традиция публичного обсуждения проблем общественной жизни, притом во внесословной среде. Даже военная дисципли — на, то, с чего начинал Петр и что, казалось бы, необходимо для выживания армии, государства и, следовательно, власти, которая, как паразит, может выживать только на и в теле государства, под — верглась эрозии. Перерождаясь часто в своеволие офицеров, кото — рые обращались с солдатами, как со своими крепостными. Армия перестает быть внесословной, и дисциплинирование приобрета — ет односторонний характер: дисциплинирование тех-кто-под — властью. А с другой стороны, в чуть более отдаленной перспек- тиве, – третирование младших, новобранцев, пресловутый «цук», предтеча нынешней дедовщины, стали проявлением жестких до — дисциплинарных, в значительной степени архаических техноло — гических моделей275. Ибо что такое дедовщина (в самом широком смысле слова)? Самодеятельные и нелегитимные аналоги теле — сных наказаний, нелегальные, криминальные практики и техники подавления более сильным более слабого.

Материал взят из: Меняющаяся социальность: новые формы модернизации и прогресса – Федотова В. Г.