ВЕРБАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ КАК СПОСОБ КОНСТРУИРОВАНИЯ СОЦИАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ: КУЛЬТУРНЫЕ КОДЫ И СТИЛИСТИЧЕСКИЕ МОДЕЛИ

Лингвостилистическое моделирование коммуникативного поведения проводится с учетом таких параметров социальной идентичности, как возраст, статус, этничность, профессия, гендер и т. п. Хотя за основу обычно берется один из параметров, по умолчанию признается их взаимодействие в процессе коммуникации, что будет показано ниже на примере анализа гендерных аспектов вербального стиля.

Как известно, еще Р. Лакофф сформулировала концепцию

«женского языка» – регистра или стиля, характеризующегося

употреблением аффективных прилагательных, восходящего тона в повествовательных предложениях, разделительных вопросов и форм

выражения неуверенности и т. д. [15]. Результаты последующих экспериментальных проверок «гипотезы Лакофф» сводились к тому, что не все женщины используют женский язык и не все пользователи женского языка – женщины. Данное обстоятельство, однако, не остановило исследователей, которые продолжали выдвигать альтернативные идеи относительно особенностей женского коммуникативного стиля и его отличий от стиля мужчин. Ярким примером служит гипотеза, что женщины более склонны к сотрудничеству в коммуникации и более внимательны к потребностям лица адресата [14], [18], которая использовалась для объяснения таких экспериментально выявленных дискурсивных особенностей женской речи, как смягчающие речевые формулы, фасилитативные вопросы, минимальные реплики, выражающие заинтересованность и внимание, синхронная речь как сигнал солидарности и поддержки и др. Таким образом, на основе традиционных стереотипов и не без влияния научных трудов и популярной психологической литературы в обыденном сознании сложилось определенное представление о женском и мужском стилях общения, используемых как эталон при оценке соответствия речи индивида культурным представлениям о мужественности и женственности. По аналогии с термином «социолект» был даже создан термин «гендерлект» (единый обусловленный полом вариант языка), однако уход от глобальной категории «женщина» (перенос акцентов на уникальный опыт различных групп женщин) и осознание нецелесообразности универсализации в гендерных исследованиях (обращение к изучению локальных гендерных практик) привели к тому, что от данного термина отказались. Вместе с тем, большинство ученых считают возможным говорить о стилистических особенностях мужской и женской речи, а многие исследования языкового конструирования гендерной идентичности фактически ведутся в рамках стилистической парадигмы.

Понятие стиля в различных лингвистических школах трактуется по-разному. В зарубежной лингвистике в сопоставимых значениях используются термины «вариант», «стиль» и «регистр». Единства в их определении не существует, хотя чаще всего «вариант» определяется как нейтральный или включающий понятия «регистр» и

«стиль», которые, в свою очередь, либо трактуются как кореферентные, либо разводятся по признаку применимости:

например, «регистр» определяется как вариант языка, обусловленный сферой употребления и социолингвистическими параметрами, в то время как «стиль» акцентирует функциональную направленность на шкале официальное – неофициальное.

В последние годы (c развитием теории коммуникации и когнитивной лингвистики) наметилась тенденция к более многомерной трактовке стиля. Например, А. Белл [5] полагает, что стиль определяется ориентацией на адресата (audience design), а стилистический выбор мотивирован в основном оценкой того эффекта, который определенные языковые формы произведут на определенную аудиторию (responsive styleshift). Наряду с этим возможны и инициативные стилевые переключения, когда индивид творчески использует языковые ресурсы вне зависимости от характера аудитории (initiative styleshift). Характерным примером такого использования языка, привлекающим в последние годы повышенное внимание лингвистов, является crossing – присваивание говорящим языковых форм, сигнализирующих об идентичности Другого [17]. По сути речь здесь идет о том, что М. Бахтин называл стилизацией, т. е. о принятии/присвоении голоса, явно отличного от обычного или ожидаемого.

Пример манипулятивного использования элементов женского языка в коммерческих целях дается в статье Киры Холл, которая акцентирует перформативную природу гендера и вносит существенные коррективы в понятие власти в языке [13]. Анализируя лингвистические особенности сексуально-романтических бесед с клиентами по телефону (выбор слов, интонаций и т. п.), Холл последовательно избегает термина «стиль», предпочитая говорить о

«сексуальном языке», «медоточивой речи» (sweet talk), «вокальной»

и «вербальной женственности» и т. п.

Пенелопа Экерт, напротив, связывает индивидуальные и групповые особенности речи как элемент конструирования социальной идентичности, частью которой является гендер, с понятием стиля, сравнивая его с составлением коллажа: стилистический агент «присваивает» разнообразные ресурсы широкого социолингвистического ландшафта, по-новому комбинируя их, чтобы представить желаемый образ. В ее понимании стиль – это часть персоны, которой говорящий хочет быть. При этом стиль не статичен, он возникает в социальной практике и связан с ней.

Девочка-подросток, которая сквернословит в школе, может выражать протест против навязываемых норм поведения, демонстрировать солидарность с матерью (имитируя ее речевую манеру) или пытаться отгородиться от «примерных» одноклассников [10].

С точки зрения Экерт, говоря о стиле, мы соотносим элементы вербального поведения с их социальным значением. В ее понимании

«каждый речевой акт есть, по определению, стилистический акт» (с чем не всегда можно согласиться). Гендер и другие параметры социальной идентичности – это ограничения, накладываемые на стилистический выбор, а понятие стилистического варьирования напрямую соотносится с перформативностью, ср: «стиль – это то, что мы делаем и как мы это делаем. Это не фасад, за которым стоит настоящее “я”, а манифестация, посредством которой человек представляет себя миру» [11. С. 306]. При таком подходе стиль становится своего рода метафорой самопозиционирования и покрывает всю речевую деятельность индивида.

Таким образом, на сегодняшний день в лингвистике сложилось положение, когда исследования одного и того же феномена – специфики вербального поведения как способа конструирования социальной (гендерной) идентичности – получают различное терминологическое осмысление. Представители вариационистской лингвистики (П. Экерт, Д. Таннен, Дж. Коутс и др.) используют для этой цели понятие «стиль», а ученые, связанные с антропологической традицией и этнографией речи (К. Холл, М. Бухолц, С. Галл, Дж. Пуджолар, С. Кислинг и др.), предпочитают альтернативные терминологические формулы1. Причиной отчасти является многомерность самого понятия «стиль», размывающая его сущностные характеристики. Встает вопрос о гибкой лингвистической теории стиля, санкционирующей существующую де факто взаимозаменяемость терминов «стиль» и «язык» при изучении гендерных особенностей вербального поведения, в рамках которой было бы правомерно:

1 Термин «стиль» в гендерной лингвистике до некоторой степени скомпрометирован длительной традицией эссенциалистского употребления в рамках теории «двух культур», и многие современные исследователи, стоящие на конструктивистских позициях, предпочитают говорить о «языковых формах манифестации гендерных преференций» (Дж. Пуджолар), «лингвистических практиках гендерных групп» (М. Бухолц), «гендерно-уместном использовании языка» (С. Галл) и пр.

 обсуждать индивидуальные и групповые особенности речи, а также рекуррентные языковые манифестации, детерминированные параметрами ситуации общения;

 наряду с традиционными критериями выделения стилей предусмотреть возможность членения неоднородной «субстанции» языка по признаку пола;

 учесть, что гендер является параметром переменной релевантности и, как причина языковой вариативности, обычно

«работает» в совокупности с рядом других социолингвистических переменных (статус, возраст, этничность и др.);

 обосновать существование наряду со стереотипно постулируемой дихотомией мужского и женского стилей потенциально открытого числа языковых манифестаций гендера (перформативность стиля как элемента конструирования

идентичности);

 принять во внимание, что лингвистические единицы, модели и стратегии, приписываемые «мужскому» и «женскому» языку, недискретны и обладают свойством пересекаемости (полифункциональность языковых форм).

Оптимальной для данных целей представляется теория стилистики как лингвистики субъязыков [3]. В данной теории стиль есть понятие, производное от понятия субъязык, который определяется как подсистема языка, обслуживающая потребности конкретной речевой сферы и/или ситуации общения, т. е. определенным образом упорядоченная и соотнесенная с внеязыковой (социальной) реальностью совокупность языковых единиц и форм/моделей их употребления. Тот факт, что сфера (ситуация) общения является основой для выделения субъязыка (и, соответственно, стиля), обеспечивает необходимую «привязку» речевого поведения к конкретному социальному контексту.

Любой субъязык с необходимостью включает единицы трех типов: неспецифические – те, что встречаются во всех субъязыках; относительно специфические – те, что встречаются в двух или нескольких субъязыках; и абсолютно специфические – те, что встречаются только в нем и не присущи иным регистрам. Стиль – это абсолютно специфическая область субъязыка или то, что отличает данный субъязык от всех других. Отсюда следует полезный с точки зрения исследовательской практики вывод, что под вербальным

стилем понимается не все, что говорит индивид, а лишь отличительные особенности его/ее речи.

То, что субъязык обслуживает потребности определенной сферы/ситуации общения, не может препятствовать выделению мужского/женского языков как гипотетических культурных конструктов, поскольку в прагматике адресат/адресант рассматриваются как основные компоненты ситуации общения. Более того, по Ю. М. Скребневу, количество субъязыков (как объектов лингвистического анализа) ничем не ограничено и определяется научными приоритетами самого исследователя (разумеется, в рамках прагматической целесообразности: гипостазируемые сферы должны обладать как социальной, так и собственно лингвистической ценностью).

Следует подчеркнуть, что концепция субъязыков как арбитрарных установлений не только не противоречит традиционной концепции стилей, но и мотивирует нередко наблюдаемое выделение системы стилей по логически несовместимым наборам признаков (ср. несоотносительность таких понятий как мужской/женский стиль, разговорный стиль, стиль Пушкина и т. д.).

Тезис о количественной неопределенности субъязыков в языке, в рамках которого фактически признается право исследователя на собственное членение языковой материи в соответствии с поставленной научной задачей, особенно актуален на современном этапе развития гендерных исследований, когда признается, что гендер конструируется по-разному в разных контекстах. Он создает методологическую основу для активно ведущегося зарубежными и отечественными учеными поиска лингвистических манифестаций не

«мужественности» или «женственности» в единственном числе, а

«мужественностей» и «женственностей» во множественном.

Важно, что выделение субъязыков не предполагает их непересекаемости. Напротив, подчеркивается, что субъязыки не дискретны, они накладываются друг на друга в своих неспецифических и относительно специфических областях, что ни в коей мере не отменяет правомерности выделения субъязыка как категории лингвистического анализа. При таком подходе полифункциональность лингвистических форм/моделей и возможность их использования как женщинами, так и мужчинами не

отменяют правомерности анализа их гендерной специфики в конкретной ситуации (контексте).

Еще одним важным положением теории субъязыков и стилей является тезис о множественности нормы в языке, выдвинутый в противовес пониманию стиля как отклонения от нормы. Напомним, что к феномену нормы неоднократно обращались те, кто критиковал Р. Лакофф, утверждая, что описание женской речи как слабой и безвластной имплицировало трактовку мужского языка как нормы, а женского как девиантного, т. е. отклонения от нормы.

Трактовка гендера как социального конструкта исходит из понимания языковой нормы, согласно которому в любой специфической сфере применения языка (в науке, политике, уголовном мире, беседах с детьми, в молодежной среде и т. п.) есть свои нормы, которых придерживаются. Речь идет о лингвистических практиках, включенных в нормативное конструирование гендера [2], поскольку гендерная специфика речевых практик связана с конвенциональными представлениями о том, какое вербальное поведение уместно для мужчины или женщины в той или иной ситуации или культуре.

Изложенные принципы дают возможность четче определить сущность стиля и обосновать множественность его проявлений. Они позволяют использовать единую модель как для анализа взаимодействия языка и гендера в каждодневных социальных практиках, так и для описания языкового конструирования гендера в речевых действиях конкретного индивида. Объектом рассмотрения при этом могут быть черты, стереотипно соотносимые с «мужским» и

«женским» языками, и то, что реально говорят конкретные мужчины

и женщины или, в терминологии Д. Камерон, «эмпирические» и

«символические» конструкты мужественности и женственности [5].

Идет ли речь об индивидуальных или групповых гендерно значимых стилистических практиках, важно, чтобы конституирующие элементы стиля были «узнаваемы» и понятны, т. е.

культурные коды1 (по Р. Барту).

Покажем практическое применение данной модели. М. Бухолц рассматривает новые типы женственности на примере калифорнийских старшеклассниц, которых объединяет «мужское» увлечение компьютерами [6]. Стремясь отстраниться от традиционных интересов сверстниц и патриархальных стереотипов женственности в пользу интеллектуальных занятий, они гордятся своими академическими успехами и независимыми взглядами и конструируют новый тип идентичности – компьютерных фанаток (female geek identity) – важной частью которого является язык. В частности, на фонетическом уровне девушки последовательно избегают произносительных особенностей «крутого калифорнийского» стиля, который используют их «правильные» сверстники, и произносят с придыханием звук [t] в конечной [ju nuth] и в интервокальной позиции [buth e], где согласно нормам американского английского произносится звонкое [d]. Придыхательная артикуляция [t], стереотипно ассоциируемая с британским английским, становится важным стилистическим ресурсом – маркером «взрослой» речи. Консервативные престижные черты британского английского используются девушками сознательно – не столько для того, чтобы обозначить свой особый статус в подростковой среде, сколько затем, чтобы вообще отмежеваться от подросткового мира с его тривиальными увлечениями и потребностями.

Объектом исследования Кин Зан является речь «китайских яппи» – служащих иностранных коммерческих фирм, для которых характерен более космополитичный (отличный от местных диалектов) вариант китайского [2. С. 162-164]. У мужчин и женщин яппи дистинктивные признаки нового стиля проявляются в разной степени, и гендерные особенности развития карьеры (мужчины начинают в основном с работы в сфере продаж, а женщины – в делопроизводстве и представительской сфере) играют в этом не последнюю роль. Одно из фонетических расхождений касается ротацизации фрикативных согласных в интервокальной позиции и

контексте используется как синоним термина «пресуппозиция», при этом мы исходим из того, что «пропозиция является пресуппозицией в прагматическом смысле, если говорящий считает ее истинность само собой разумеющейся и исходит из того, что другие участники контекста считают так же» [4. С. 427].

добавлением r после гласных в конце слова. Эта черта ассоциируется с речевой манерой полумифической фигуры типичного пекинца, непотопляемого бойкого говоруна, который убедит кого угодно и в чем угодно. Она является общей для речи служащих обоего пола в государственных коммерческих корпорациях. У мужчин-яппи эта местная фонетическая особенность сохраняется в меньшей мере, тогда как женщины-яппи ее избегают. Причиной является то, что если ассоциация с образом непотопляемого говоруна может оказаться полезной для имиджа делового мужчины, для женщины, стремящейся сделать карьеру в глобальной экономике, они рискованны и нежелательны. Деловая женщина-яппи может быть разговорчивой, но авантюризм и напористость, ассоциируемые с фигурой пекинского говоруна, в ее позиции воспринимаются как неуместные.

Мужчины и женщины яппи импортируют в свою речь тоновую особенность неконтинентальных диалектов китайского в Сингапуре, Гонконге и на Тайване – регионах, лидирующих на глобальном рынке. В пекинском диалекте неударные слоги теряют дистинктивный тон, становясь нейтральными; в неконтинентальных диалектах эти слоги сохраняют свой тон, придавая речи ритм стаккато. Эта черта в китайском языке стойко ассоциируется с глобальным рынком. Женщины-яппи используют ее намного чаще, чем мужчины, и в целом их произношение более четкое. Такой стиль речи акцентирует образ новой деловой женщины.

Речевые стили пекинских яппи – часть социальных изменений, поскольку избирательное использование ими местных и неместных языковых особенностей является инструментом конструирования гендерно ненейтральной персоны, занявшей новую социальную нишу. При этом эффект использования тех или иных языковых форм определяется историей этих элементов и социальными типами/фигурами, с которыми они ассоциируются.

С позиций, более близких к идеям У. Лабова, подходит к вопросам стилистического моделирования Дебора Камерон, рассматривая социолингвистические характеристики коммуникативного стиля, предписанного работникам телефонной справочной службы в Англии для разговора с клиентами в рабочее время [7]. Его характерные особенности представлены двумя основными группами. Во-первых, это суперсегментные характеристики – такие, как качество голоса (сотрудникам

рекомендуют всегда говорить с улыбкой: хотя клиент ее не видит, но чувствует по общему тону) и экспрессивная интонация, подчеркивающая интерес и внимание. Во-вторых, – различные способы управления интерактивным речевым взаимодействием: операторам рекомендуют избегать прерываний (наложения речевых фрагментов), часто употреблять минимальные реплики выражения заинтересованности и внимания («вот как», «да», «понятно»), задавать открытые вопросы (в том числе разделительные), выдерживать паузу, чтобы дать клиенту собраться с мыслями и т. д. Как справедливо указывает Д. Камерон, эти особенности соответствуют стереотипным символическим маркерам «женской» речи.

Данный стиль характерен для профессиональной коммуникации персонала с клиентами и в других секторах сферы обслуживания, что подтверждают приводимые в статье фрагменты из корпоративных пособий и профессиональных должностных инструкций, требующих, чтобы речь сотрудников была ориентирована на проявление

«эмоциональной искренности, сочувствия и тепла» [7. С. 323 – 347].

Эмоциональность дискурсивно конструируется как женская

сфера. Мысль Камерон заключается в том, что стилистические особенности профессиональной речи в сфере услуг конструируют сотрудника как квазифеминную персону, хотя гендерная маркированность данного стиля нигде/никем не эксплицируется: официально он обозначает «хорошее обслуживание», а не женственность. В этой связи Камерон считает возможным говорить о

«скрытых гендерных смыслах» (covertly gendered meanings) и подчеркивает, что выявленная стилистическая аналогия не случайна: присвоение норм женского языка в секторе услуг глобальной экономики связано с социальной ролью женщины (заботиться, помогать, обслуживать). Любопытным подтверждением идеи о скрытой гендерной маркированности стиля общения с клиентами в сфере услуг является жалоба группы женщин-служащих сети супермакетов Safeway в Калифорнии по поводу программы «супер — обслуживание», внедряемой их руководством. Они отмечают, что проявление дружелюбия, искренней заинтересованности и стремления идти навстречу желаниям клиента воспринималось многими клиентами-мужчинами как «сигнал романтического

интереса» и провоцировало соответствующее поведение с их стороны

[11].

Осознание гендера как социального конструкта, допускающего множество различных проявлений, создало базу для его интерпретации вне рамок жесткой дихотомии. Бонни МкИлхинни, наблюдая за работой женщин-полицейских (выполняющих традиционно «мужскую» работу), обнаружила, что у них формируется особый бесстрастный стиль общения, специфику которого определяет эмоциональная отстраненность и избегание форм выражения сочувствия (economy of affect). Хотя данный стиль явно не подпадает под категорию «женский», сами участницы исследования не классифицировали его как «мужской», предпочитая термин «профессиональный» [15]. Этот тип дискурсивных стратегий МкИлхинни определила через понятие «лица» (по Гоффману) как facelessness in face-to-face interaction («обезличенное межличностное общение»). Данный коммуникативный стиль направлен, в частности, на предотвращение неуместных апелляций к полицейскому не как к представителю закона, а как к мужчине или женщине. Аналогичный стиль используют и более молодые мужчины-полицейские, тогда как их старшие по возрасту и менее образованные коллеги придерживаются традиционно «мужского» типа поведения, ориентированного на проявление физической силы и большей эмоциональной агрессии в общении. Лишь единицы женщин — полицейских характеризовались коллегами (мужчинами и женщинами) как маскулинизированные, причем причиной этому служила не их внешность, а вербальное поведение: слишком вспыльчивы, некорректно ведут себя с людьми, употребляют в речи много вульгаризмов. Таким образом, лица с вполне женственной внешностью не воспринимались как таковые из-за несоответствующего стиля общения.

Разумеется, изучение гендера и других параметров социальной идентичности в лингвостилистике не ограничивается лишь вербальной коммуникацией. В последние десятилетия отмечается тенденция к контекстуализации стилистических исследований – установлению связей между текстами и идеологиями, которые продуцируют их и продуцируются ими. В то же время сближение литературной критики с критикой культуры существенно расширяет спектр текстов, становящихся объектом стилистического анализа,

куда включаются фрагменты из фильмов, телепрограмм, тексты популярных лирических песен, рекламных объявлений, газетных и журнальных статей и пр. В изучении гендера, например, стилистика все больше сближается с дискурс-анализом: в обоих случаях обращается внимание на то, как циркулируют и (вос)производятся в текстах культуры гендерные идеологии (дискурсы, по Фуко) и как лингвистические стратегии позиционируют читателя в данных дискурсах.

Материал взят из: Вестник Нижегородского государственного лингвистического университета им. Н. А. Добролюбова. Вып. 10. Лингвистика и межкультурная коммуникация