ВЕНГЕРСКАЯ КАМПАНИЯ ЦАРСКОЙ АРМИИ 1849 г. И «КАПИТАН ГУСЕВ»: ПРАВДА И ВЫМЫСЕЛ О РЕАКЦИИ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА НА ВЕНГЕРСКУЮ РЕВОЛЮЦИЮ 1848—1849 гг

евраль 1945 г. Еще продолжались кровопролитные бои за Будапешт, когда писатель — коммунист Бела Иллеш, носивший мундир полковника Красной Армии, предпринима-

ет по поручению красноармейских политорганов выпуск газеты «Новое слово» (Új Szó), рас — считанной на широкого венгерского читателя. 6 февраля во втором номере газеты была опуб — ликована первая из ряда программных статей нового издания. Речь в ней шла о том, как в начале XVIII в. Петр I помогал мощному антигабсбургскому движению во главе с князем Трансильвании Ференцем Ракоци. Причем тезис о более тесном, нежели считалось ранее, союзническом взаимодействии Петра I и Ракоци 1 не был документирован историческими источниками. Статья носила открыто полемический характер. В соответствии с полученным политико-идеологическим заказом Иллеш направил острие своей критики против старой, хортистской («реакционной») историографии, которая «упорно замалчивала» все имевшие

место в 1703—1711 гг. факты сотрудничества Петра I и Ракоци, находившихся, согласно

версии автора, в постоянной связи друг с другом. Именно теперь, после разрыва Венгрии с

«третьим рейхом», настало, по мнению писателя, время обратиться к устранению сложивше — гося в литературе перекоса, т. е. к изучению той части «нашего исторического наследия», которая была связана с многовековой борьбой венгерского народа с немецкой экспансией на Восток. Как подчеркивалось в газете Új Szó, активизация усилий в этой области есть насущная задача для всех историков, не желающих, чтобы венгры и дальше продолжали выступать в качестве наемников немцев, а в результате становились их жертвами [1].

Несмотря на отсутствие документального подтверждения тесного союзнического взаимо — действия Петра I и Ракоци, данный тезис оказался активно востребованным пропагандой. С конца 1940-х гг. он надолго становится общим местом в венгерской политико-пропаганди — стской литературе по истории, перекочевывает из нее и в учебные пособия. Первую попытку поставить этот миф под сомнение в публичном выступлении предпринял на волне XX съезда КПСС выдающийся историк Домокош Кошари (будущий президент Венгерской академии наук). «Сколько раз ко мне приходили жаловаться на то, что в учебнике по истории для средних школ подробно описывается, как артиллерия и солдаты Петра Первого помогали Ракоци в освободительной борьбе, хотя учащиеся точно знали, что во всем этом нет ни слова правды», — говорил он 30 мая 1956 г. на дискуссии об актуальных вопросах марксистской истории, организованной Кружком Петефи [2]. После подавления в ноябре 1956 г. венгерско — го восстания выступление Кошари, смело пытавшегося противостоять любого рода истори — ческим фальсификациям, стоило ему трех лет тюремного заключения.

Опубликованная 6 февраля 1945 г. статья Иллеша явилась, вероятно, первой, но далеко не

последней, одной из многих в ряду других публикаций первых послевоенных лет, авторы которых стремились «в духе времени» отметить пагубность германского влияния на развитие Венгрии и ее культуры, противопоставить это влияние другим, более плодотворным источни — кам развития — французскому, британскому и не в последнюю очередь российскому. Что же касается заявленной в этой программной статье установки на культивацию традиций анти — немецкой, антигабсбургской освободительной борьбы венгерского народа, то она не только требовала наполнения избранной схемы историческими фактами (которых было в достатке), но и имела в качестве «обратной стороны медали» подчеркивание значимости восточных и прежде всего прорусских ориентаций в венгерской политике и культуре разных веков.

Реализуя заявленную программу и войдя при этом во вкус сознательного мифотворче-

ства, Бела Иллеш в следующем номере газеты, от 10 февраля, обратился к событиям 1848—

1849 гг. — революции и антигабсбургской национально-освободительной войне венгерского народа, подавленной при непосредственном участии царской армии под командованием фельдмаршала И. Ф. Паскевича. Перед читателями предстали образы капитана Алексея Гусева и его товарищей, осужденных царским судом за неповиновение [3]. Для того чтобы придать излагаемой версии больше достоверности, писатель сделал отсылку (фиктивную) к архивным документам, уничтожение которых можно было списать на еще не закончившую — ся войну — в 1945 г. легче, чем когда бы то ни было, можно было объяснить, почему документ не сохранился. Согласно версии Иллеша, долгое время жившего в эмиграции в СCCР и выступавшего в глазах читающей публики в роли знатока советской культурной и научной жизни, в 1936 г. историки из Академии наук Белорусской ССР при изучении архивных материалов, относящихся к «венгерской кампании» 1849 г., натолкнулись якобы на папку, которая должна представить интерес не только для советских, но в еще большей мере для венгерских историков и широкой публики в Венгрии. В папке содержалось судебное дело капитана Алексея Гусева и ряда других военнослужащих, относящееся к маю — августу

1849 г. Как явствует из статьи Иллеша, в мае 1849 г. по «делу Гусева» было арестовано еще

15 офицеров за ведение в войсках пропаганды против интервенции царской армии в Венг — рию. В августе 1849 г. они предстали в Минске перед военным трибуналом. Для того чтобы

устранить у читателя любые сомнения в достоверности преподносимой версии, Иллеш обильно

«цитировал» некоторые положения из выступления Гусева на неправедном суде. По своему идейному содержанию они в ряде мест напрямую перекликались со статьями Йожефа Реваи и других идеологов венгерской компартии о революции 1848 г., публиковавшимися в конце

1930-х гг. в газете венгерской коммунистической эмиграции Új Hang («Новый голос»). Жела-

ние спасти от разгрома монархию Габсбургов, говорил, в частности, Гусев своим судьям не повод для того, чтобы проливать русскую кровь, более естественным для России было бы встать на сторону славянских народов, угнетаемых Габсбургами; победа венгерской револю — ции избавила бы эти народы от угнетателя, в свою очередь и венгры могли бы найти себе в лице соседних народов надежных союзников. Таким образом, в уста капитана царской ар — мии вкладывались призывы к единению венгров со славянами монархии Габсбургов в инте — ресах борьбы за общую («вашу и нашу») свободу. Как резюмировал Бела Иллеш, капитан Гусев пришел к пониманию того, что не может быть свободен народ, угнетающий другие народы, а кроме того, нельзя завоевать национальную свободу ценой угнетения других на — ций — в ряде случаев литератор не устоял перед тем, чтобы приписать царскому офицеру изречение идеологем, почерпнутых из публицистики В. И. Ленина. Согласно Иллешу, Гусев понял большое международное значение венгерской революции, осознал, что в интересах России и русского народа было бы не оказывать поддержки Габсбургам, а, напротив, высту — пить на стороне их противников. На суде 7 человек из 16 подсудимых были приговорены к смертной казни. Гусев и 6 его единомышленников были казнены в Минске во дворе казармы

16 августа 1849 г. Факт проведения суда долгие десятилетия держался в секрете. Хотя ориги-

нал судебного дела был, как утверждал Иллеш, уничтожен при оккупации Минска вермах — том, его копия по сей день должна храниться в одном из ленинградских архивов, в частности в архиве военно-исторического музея. Зная о более чем ограниченных возможностях доступа в СССР к архивным документам, особенно для иностранцев (тем более что архивное дело находилось в ведении НКВД), писатель мог без видимого ущерба для своей репутации позво — лить себе «пригласить» венгерских историков по окончании войны в советские архивы, где они якобы могли бы сосредоточиться на изучении ранее не известных им фондов, содержа — щих ценные документы из истории венгерской революции 1848—1849 гг.

Обладавший немалым опытом практической политики литератор-коммунист (в 1925—

1933 гг. — секретарь Международного объединения революционных писателей) преследовал своей публикацией актуальные политические цели — сотни тысяч венгров, подвергавшихся в годы хортизма сильной пропагандистской обработке в антисоветском духе (причем на бла — гоприятный имидж северо-восточных соседей не слишком работало и поведение советских солдат в освобожденной ими стране в 1945 г.), следовало убедить в том, что установление тесных связей с СССР возымело бы для их страны позитивные последствия. Для обоснова — ния правильности текущей политики, ориентированной на союз с СССР, приходилось широ — ко прибегать к историческим аналогиям, приводить исторические аргументы. Новый поли — тический заказ призывал как историков, так и писателей внести свою лепту в изучение и пропаганду длительных традиций сотрудничества венгерского и русского народов, реконст — руировать во всей ее исторической глубине картину двусторонних связей на протяжении веков. Особенно востребованными могли бы оказаться в этом контексте факты русской помощи венгерскому национально-освободительному движению. Здесь реального истори — ческого материала недоставало и факты предстояло искусственно конструировать, что умел делать довольно беспроигрышно Бела Иллеш, создатель мифа о капитане Гусеве.

Уверенность Белы Иллеша в невозможности опровержения венгерскими историками изложенной им версии (ввиду недоступности советских архивных документов) позволяла ему тиражировать ее в новых публикациях 2. В том же 1945 г. обе статьи (о союзе Петра и Ракоци и о капитане Гусеве) были опубликованы и в книге о венгерско-русских историче-

ских связях, вышедшей под редакцией Иллеша и другого представителя венгерской комму- нистической эмиграции в Москве, вернувшегося на родину в 1945 г., — профессора филосо — фии Белы Фогараши [4]. В 1947 г. Иллеш, эксплуатируя свою творческую «находку», написал о капитане Гусеве в жанре художественного очерка, публиковавшегося затем во многих изданиях. В предисловии к сборнику рассказов, включавшему и очерк «Дело Гусева», писа — тель отмечал сохраняющуюся политическую значимость этого «дела», поскольку оно дает достойный ответ на утверждения о том, что русско-венгерские отношения не имеют якобы исторических корней [5, 5—6. o.]. Шел уже 1950 г., и версии, получившие официальную поддержку коммунистической власти, никто не мог теперь опровергнуть в печати. Показа- тельно также, что примерно одни и те же фразы Иллеш вкладывал в уста своему герою Гусеву и в художественном произведении, и в газетных статьях; он и при публикации худо — жественного очерка сделал примечание о том, что якобы цитирует подлинный документ — запись выступления Гусева на суде. Задача создать у читателя впечатление достоверности описываемых событий оставалась в силе независимо от жанра, к которому прибегал автор.

Эпоха требовала мифологем, доказывающих длительность и многообразие русско-вен-

герских исторических связей. Вымышленный образ Гусева, поданный его создателем в ка — честве реального исторического лица, оказался настолько блестящей находкой, что на него все чаще ссылались другие авторы — не только литераторы, но и профессиональные истори — ки, желавшие не отстать от времени. Даже такой крупный писатель, как Дюла Иллеш, отдал дань этой мифологеме, воспроизведя ее в одном из своих рассказов. Причем в предисловии к сборнику, содержащему рассказ, он отметил, что в этом художественном произведении фигурируют только подлинные исторические фигуры [6, 106. о.]. Переходя из одной публи — кации в другую и все глубже проникая в общественное сознание, миф зажил своей собствен — ной жизнью, совершенно независимой от новых усилий своего создателя.

С легкой руки публициста Г. Хегедюша вымышленный образ Гусева начал фигурировать

в одном ряду с подлинными историческими фигурами, такой, например, как находившийся на службе в русской армии офицер польского происхождения К. Руликовский, действитель — но перешедший на сторону борющихся за свободу венгров, — он был казнен в Надьвараде (ныне Орадя, Румыния) в августе 1849 г. В газетной статье Хегедюша о Руликовском был упомянут и Гусев в качестве реальной персоналии, содержалась ссылка на публикации Ил — леша [7]. Общность судеб вымышленного персонажа и реальной исторической фигуры, по — становка их в один ряд усиливали впечатление достоверности «дела капитана Гусева».

В ходе венгерской кампании русской армии 1849 г. действительно имели место отнюдь не

единичные случаи неповиновения военнослужащих приказам сверху, свидетельствовавшие о непопулярности этой военной акции, чуждой российским национальным интересам. Фак — ты такого рода, зафиксированные в архивах, нашли отражение во многих работах истори — ков 3. Обращает внимание, что особенно склонны были к протестным формам поведения

военнослужащие польского происхождения, имевшие для этого свои специфические моти-

2004. См. также статьи Б. Вереша, анализирующие политическое мифотворчество Б. Иллеша, в пер — вую очередь на примере образа капитана Гусева: Vörös B. Illés Béla «Guszev·ügye» — avagy hogyan lett az irói kitalációból történelmi tény 1945 és 1951 között // Múltunk, 2006. №. 3; Vörös B. Írói fikció, mint történeti legitimáció: a Guszev·ügy // Valóság, 2008. №. 5; Vörös B. Doktor Utrius Pál, Kurt von Eichen és Alekszej Guszev kapitány. Illés Béla történelmi kitalációja és lehetséges el zményei // Sic Itur ad Astra. № 60. Bp., 2009. При этом надо иметь в виду, что Бела Иллеш, когда-то достаточно тесно связанный с репрессированным в СССР в 1930-е гг. Белой Куном, не воспринимался послевоенным лидером венгерской компартии Матяшем Ракоши в качестве человека своей команды.

вы. Многие из них, веря в возможность возрождения польской государственности, резонно воспринимали венгерское национальное движение в качестве потенциального союзника

«польскому делу» (тем более что среди генералов венгерской армии были польские воена-

чальники Ю. Бем и Г. Дембинский). Из источников выясняется, что если кто-то из офицеров русской армии и переходил прямо на сторону мятежных венгров, то, как правило, это были поляки 4. Но в статьях Г. Хегедюша Руликовский подавался отнюдь не как поляк, а как русский офицер, и в этом смысле мало чем отличался от Гусева. В интересах пропаганды русско-венгерской солидарности приходилось подверстывать к создаваемой исторической картине польских офицеров, что вело к заметному ее обогащению (русских героев, открыто протестовавших против действий своих властей в Венгрии, было на самом деле не так много). Миф, переходивший из одной статьи в другую, призван был подчеркнуть типический харак — тер подвига Руликовского и Гусева как представителей прогрессивных кругов российской общественности. Г. Хегедюш шел и дальше, ставя как Руликовского, так и Гусева в один ряд с представителями российской революционной демократии — А. И. Герценом, Н. Г. Черны — шевским и другими симпатизировавшими венгерской революции мыслителями 5.

В 1947 г. без упоминания капитана Гусева уже обходилась редкая статья по истории рус- ско-венгерских отношений. В марте 1947 г. на страницах той же газеты Új Szó, издававшейся под эгидой Союзной Контрольной комиссии в Венгрии, о Гусеве как о реальной историчес — кой персоналии впервые говорится в статье советского автора (В переработанной версии статья вышла также в: Igaz Szó. 1947. ápr. 23.) [8]. Публикация этой статьи была призвана подтвердить подлинность судебного дела Гусева уже как бы от имени советской историогра — фии. В статье советского автора также в одном ряду фигурировали реальные и вымышлен — ные фигуры, а усилению научного веса излагаемой версии должны были способствовать (как и в первой статье Иллеша) ссылки на несуществующие архивные документы.

В 1947 г. в общегосударственном масштабе начинается подготовка к 100-летнему юбилею

революции 1848 г. В публикациях, излагающих программу юбилейных мероприятий, говори — лось о планах ознакомления широкой общественности с «делом Гусева». Для придания веса

«делу Гусева» в ряде статей (вероятно, с подачи Б. Иллеша) голословно утверждалось, что документы были найдены до войны в минском военном архиве при участии крупнейшего белорусского поэта Янки Купалы (который умер в 1942 г. и не мог опровергнуть этих утверж — дений) [9]. Начиная с этого времени никогда не существовавший в реальности капитан Гусев попадает в пантеон героев революции 1848 г., символизируя отношение передовой россий- ской общественности к венгерскому национально-освободительному движению — это отве — чало задачам исторической легитимации политического режима, ориентированного в стра — тегическом плане на СССР. Важно учитывать, что царская интервенция 1849 г. плохо вписы — валась в усиленно создававшуюся средствами массовой информации идеализированную картину истории русско-венгерских отношений. Для того чтобы как-то исправить положе-

ние, важно было показать — и в реакционной царской армии были прогрессивные офицеры,

3 См.: Федоров А. В. Отношение передовых людей России к венгерской революции 1848—1849 гг. // Вопросы истории. 1957. № 2; Авербух Р. А. Революция и национально-освободительная борьба в Венгрии 1848—1849. М., 1965. Из работ последних лет см.: Гросул В. Я. Русские участники зарубеж — ных революций первой половины XIX века // Новая и новейшая история. 2007. № 4; Орлик И. И. Венгерская революция 1848—1849 гг. и Россия // Новая и новейшая история. 2008. № 2. Как следует, впрочем, из представленного в работах обильного материала, мотивы неповиновения могли быть разными, включая случаи дезертирства в целях поиска лучшей жизни.

4 Участию поляков в национально-освободительной борьбе венгров посвящена большая литера — тура. См.: Kovács I. «…mindvégig veletek voltunk». Lengyelek a magyar szabadságharcban. Bp., 1998.

5 Без мифотворчества не обходилось и там, где дело касалось отношения российских революцион- ных демократов и, в частности, А. И. Герцена, много общавшегося с Кошутом в эмиграции, к венгер — ской революции — анализ проблемы подменялся стереотипами.

радевшие за «венгерское дело». Поскольку в реальности таких офицеров было немного, для создания более внушительной картины приходилось прибегать к мифотворчеству — так был востребован образ Гусева. В программной статье, опубликованной в начале 1948 г., отмеча — лось, что благодаря СССР идеи 1848 г. получают реализацию на практике через 100 лет — в

1948 г. [10, 9. o.]. Отмечалось также, что предстоящие юбилейные торжества должны быть

подчинены задачам культивирования традиций советско-венгерской дружбы. Для практи- ческой реализации этой установки необходимо было привлечь большой исторический мате — риал. Если реальных фактов недоставало, факты надо было искусственно конструировать.

По мере приближения юбилейных торжеств значимость «дела Гусева» нарастала как снеж-

ный ком. Так, в разработанную программу празднеств входило посещение Минска и возло — жение венков на могилу капитана Гусева и его товарищей, а также к месту их казни [6,

105. о.]. Выдвигалась также идея перезахоронить останки героев в Венгрии. Возникновение этой инициативы свидетельствовало об эффективности пропаганды — миф был воспринят всерьез, даже многие люди, принадлежавшие к политической элите, верили, что Гусев суще — ствовал реально. Более того, различные силы, противоборствовавшие (подчас довольно ост — ро) на политической арене, стремились использовать этот миф в своих тактических интере — сах. На одном из писем с предложением о возложении венков, относящемся еще к весне

1947 г., стоит резолюция тогдашнего премьер-министра Ференца Надя, лидера партии мел — ких сельских хозяев. Другой политик этой партии, министр информации Эрне Михайфи, находясь в Москве, при встречах с советскими функционерами напрямую поднимал вопрос о возможности возложения венгерской делегацией венка на могилу. К этому времени конт — ролируемые компартией венгерские спецслужбы усиленно занимаются фабрикацией дела об антигосударственном заговоре, призванного скомпрометировать лидеров партии мелких сельских хозяев (в мае 1947 г. после публикации разоблачительных документов, на самом деле сфальсифицированных, Ференц Надь был вынужден подать в отставку). В условиях мощного напора со стороны своих оппонентов-коммунистов политики из партии мелких сельских хозяев, чтобы доказать как венгерскому общественному мнению, так и Москве свою приверженность далеко идущему сотрудничеству с СССР, отдали дань созданной лите — ратором-коммунистом мифологеме. Между тем желание высокопоставленных венгерских функционеров возложить цветы на несуществующую могилу стало не очень приятным для советской стороны поворотом в «деле Гусева». Инициативы пришлось спустить на тормозах, а людей охладить. Из Москвы дали понять, что возложить венок невозможно, поскольку трудно определить, где находится могила [11, 219—220. о.].

Особенно пышным цветом мифотворчество расцвело в публикациях, посвященных

100-летию революции [12, 9—15. o.]. Очерки о Руликовском и Гусеве, двух «русских» офице- рах, перешедших на сторону венгерской революции, были опубликованы на одной газетной полосе и носили взаимодополняющий характер [13]. Эта публикация должна была способ — ствовать тому, чтобы история с «делом Гусева» выглядела более достоверной, а с другой сторо — ны, и образ поляка Руликовского был эффективнее использован в контексте пропагандист — ской кампании, призванной подчеркнуть русско-венгерское братство, длительность и глу — бину двусторонних общественных связей 6. Пафос статей заключался в том, что «свободолю — бивый русский народ не отождествлял себя с царским режимом», напротив, его лучшие представители солидаризировались с устремлениями венгров, борющихся за свободу. При упоминании в разных газетных и журнальных публикациях Алексея Гусева делался актуаль-

ный политический вывод: политика СССР, т. е. сегодняшней России, освободившей в 1945 г.

1849. Bp., 1948 (Среди ее авторов были виднейшие функционеры компартии, ответственные за поло- жение дел в исторической науке, — А. Мод, Э. Андич и др.).

Венгрию, в полной мере следует тем традициям, ярким выразителем которых явился в 1849 г. армейский капитан, не подчинившийся приказам своих генералов 7.

В конце 1940-х гг. дежурные ссылки на «дело Гусева» все чаще мелькают в научных

изданиях, причем иногда даже в работах серьезных авторов 8. Уже начиная с 1948 г. о капита — не Гусеве упоминается в новых школьных учебниках по истории 9. Очерки и рассказы о подвиге армейского капитана, принадлежащие перу не только Б. Иллеша, но и других авто — ров, тиражируются в детских журналах 10. В августе 1949 г., по случаю 100-летия казни мятеж — ного капитана и его товарищей, была установлена памятная доска на здании министерства тяжелой промышленности в Будапеште (внешним фоном для этой акции послужил готовив — шийся в это время, от начала до конца сфальсифицированный, судебный процесс по делу видного деятеля компартии Ласло Райка, обвиненного во многих смертных грехах, в том числе в стремлении оторвать Венгрию от СССР). В 1951 г. в честь Гусева была названа улица в столице, после чего его имени удостаиваются и улицы в провинциальных городах 11. Но когда в 1954 г. Институт истории Венгерской академии наук включил Руликовского в список исторических персоналий, в честь которых следовало бы назвать какие-либо объекты в Бу — дапеште, идея не прошла — только теперь пришла пора вспомнить, что он был поляком. Польско-венгерскую солидарность не было принято пропагандировать, зная о том, что в определенных исторических условиях она могла приобрести антироссийскую либо антисо — ветскую направленность. В октябре 1956 г. именно демонстрация солидарности с польскими борцами за обновление социализма положила начало мощному венгерскому восстанию.

В дни ежегодно проводившихся месячников советской культуры в Венгрии их организа-

торы стремились синхронизировать мероприятия, связанные с «делом Гусева» (публикации статей, художественных произведений, открытие мемориальной доски, переименование улиц). В соответствии с политическим заказом инициировались пропагандистские кампа — нии, направленные на утверждение в венгерском массовом сознании представлений о яко — бы реально существовавшей исторической фигуре русского офицера, публично осудившего подавление венгерской революции. Усилиями многочисленных пропагандистов сформиро — вался глянцевый образ, символизирующий дружбу двух народов и призванный исторически легитимизировать правильность политики Венгерской партии трудящихся (ВПТ), устано — вившей к лету 1948 г. свою монопольную власть в стране, политики, направленной не просто на максимальное сближение с СССР, но на копирование репрессивной сталинской модели.

Однако какие бы мощные пропагандистские ресурсы ни вкладывались в поддержание мифа о Гусеве, этот благородный образ русского офицера все же не был способен нейтрали — зовать в исторической памяти венгерской нации воспоминаний о решающей роли россий-

ской армии в подавлении венгерской революции. Это понимали и партийные идеологи.

В 1950 г. Возник вопрос о том, когда, в какое время года лучше проводить ежегодные месяч- ники советской культуры. В руководстве ВПТ приходят к выводу о том, что оптимальным сроком проведения месячников стал бы период времени 15 января — 15 февраля, тогда как

15 марта, день начала революции 1848 г. не лучшая дата для демонстрации нерушимой совет — ско-венгерской дружбы [14]. Этот день не очень подходил в новых условиях для того, чтобы оставаться в качестве национального праздника. Хотя традиция антигабсбургской нацио — нально-освободительной борьбы и была определенным образом интегрирована в официаль — но признанное коммунистическим режимом национальное идейное наследие, 15 марта с

1951 г. становится рабочим днем, что не могло не задеть национальные чувства миллионов

венгров. Вместо этого национальным праздником был провозглашен день окончательного освобождения Венгрии Красной Армией в 1945 г. — 4 апреля. Как отмечалось в соответству — ющем постановлении Госсобрания, выбор этого дня в качестве праздника подчеркивал неру — шимость советско-венгерской дружбы, благодарность венгерского народа своему освободи — телю, «оплоту мира — СССР, и лично великому Сталину — учителю прогрессивного челове — чества» [15, 30. o.]. Однако не все венгерское общество готово было принять в качестве национального праздника день, связанный с приходом в страну иностранных войск, пусть даже выступавших с освободительной миссией. Ежегодные неформальные празднования многими тысячами венгров дня 15 марта, принимая оппозиционный действующей власти оттенок, на десятилетия становятся серьезной проблемой для венгерских спецслужб.

Если профессиональных пропагандистов, исполнявших полученный политический за — каз, мало смущало отсутствие достоверных источников о «деле Гусева», то серьезные истори — ки не оставляли надежд на доступ к архивным документам. В Венгерском государственном архиве сохранилось письмо, в котором министерство просвещения и культов в 1948 г. проси — ло Москву через посла, известного историка старшего поколения Дюлу Секфю, предоста — вить копию документов о капитане Гусеве, которые могут храниться в советских архивах, в том числе в упомянутых Белой Иллешем архивных фондах военно-исторического музея в Ленинграде [16]. В ответ на запрос венгерская сторона была информирована: в советских музеях и архивах никаких материалов о капитане Гусеве не обнаружено. (Не было обнаруже- но и письмо К. Маркса вождю венгерской революции Л. Кошуту, на существование которого указывалось в некоторых публикациях, относящихся к периоду празднования 100-летия ре — волюции.) [17]. Даже в тех случаях, когда речь шла о реально существующих документах, доступ к ним для иностранцев был крайне затруднен. Когда дирекция Ленинградского пед — института имени А. И. Герцена обратилась в МИД СССР с просьбой о предоставлении вен- герскому аспиранту М. Сабо разрешения сделать фотокопии хранившихся в открытых биб — лиотечных фондах газетно-журнальных статей 1848—1849 гг., в МИДе сочли, что нет фор — мальных оснований отказывать. Однако начальник историко-дипломатического управле — ния МИДа известный историк В. М. Хвостов заметил в своей резолюции: «С другой стороны, не может не вызвать недоумения политическая близорукость соответствующих работников Ленинградского педагогического института, считающих целесообразным занимать аспи — ранта-венгра историей русской интервенции, направленной на удушение венгерской рево — люции 1848 г. Вряд ли это целесообразно с политической точки зрения» [18, л. 23]. Запраши — ваемые копии, как и в ряде других случаев, так и не были изготовлены.

Доступ к документам был нежелательным, поскольку мог разрушить мифы, насаждав-

шиеся по всем пропагандистским каналам — через учебники, прессу, официальную истори — ографию. Как и в Венгрии, в СССР с конца 1940-х гг. о «деле Гусева» упоминается не только в прессе, но и в научной литературе. Так, в двухтомнике «Революции 1848—1849 гг.» поступок Гусева и его товарищей был приведен в качестве примера доброжелательного отношения прогрессивной части русского офицерства к венгерской революции: «капитан Алексей Гусев доказывал солдатам и унтер-офицерам своей части, что дело Венгрии — правое дело, что

царское правительство воюет не ради освобождения славянских народов, а ради подавления революционного движения и что если венгры будут побеждены, австрийские славяне оста — нутся под гнетом монархии Габсбургов. Гусев призывал своих подчиненных переходить на сторону венгерской революционной армии. Об агитации Гусева узнало начальство; он был арестован вместе с несколькими единомышленниками, отправлен в Россию, предан воен — ному суду и казнен» 12. Сноска на конкретный источник в тексте отсутствовала.

Бесплодные поиски в архивах, как советских, так и венгерских 13, усилили скептицизм

историков в отношении достоверности «дела Гусева», поставив под угрозу мифологему Белы Иллеша. Уже в первой половине 1950-х гг. упоминания о капитане Гусеве и его товарищах выпадают из венгерских учебников. Сомнительное минское судебное дело не было упомяну — то в статье советского историка Р. А. Авербух «Борьба венгерского народа за независимость в

1848—1849 гг. и прогрессивные силы русского общества», опубликованной в вышедшем в Венгрии в 1956 г. большим тиражом итоговом сборнике статей советских и венгерских авто — ров по истории русско-венгерских отношений на протяжении нескольких веков 14. Это тем более показательно, что выше приведенная цитата из советского двухтомника «Революции

1848—1849 гг. » принадлежала именно перу Р. А. Авербух.

Если в Венгрии к середине 1950-х гг., а особенно после 1956 г. упоминания в научных работах о «деле Гусева» все более воспринимаются в среде историков как проявление дурного тона и пережиток сталинской эпохи, то в советской литературе миф продолжал по инерции цвести пышным цветом, о чем свидетельствует, в частности, статья А. Ф. Федорова 15.

После 1956 г. Б. Иллеш уже не считался в Венгрии литературным авторитетом, поэтому с

начала 1960-х гг. дело уже не ограничивается замалчиванием мифа, в венгерской прессе появляются публикации, в которых открыто ставилось под сомнение существование капита-

на Гусева [19; 20]. В 1965 г. публицист Г. Хегедюш, который в 1940-е гг. внес свою лепту в

мифологизацию образа Гусева, теперь по сути дезавуировал этот образ как писательскую выдумку — в статье, отдающей должное литературному мастерству Б. Иллеша. Восхваляя писателя, автор довольно элегантно провел параллели между капитаном Гусевым и… Виль — гельмом Теллем, в достоверности которого сомневался мало кто из швейцарцев [21]. В этих условиях уже и сам Б. Иллеш в 1960-е гг. нигде больше не утверждал, что Гусев — реальная фигура, хотя и не отказался от новых публикаций своего художественного очерка о нем и получения за это гонораров. Как бы там ни было, в 1960-е гг. образ капитана Гусева еще занимал свое место в пропагандистской, общественно-политической литературе — требова — ния политической пропаганды оказывались сильнее стремления историков к поиску прав — ды. В условиях, когда задача культивации советско-венгерской дружбы оставалась приори — тетной, в системе партийного агитпропа не могли и не хотели сразу отказаться от использо — вания привычного, устоявшегося стереотипа, символизирующего братство двух народов. Тем более что новые стимулы для поддержания этого стереотипа исходили теперь из СССР.

3 апреля 1965 г. на юбилейной сессии Госсобрания ВНР, посвященной 20-летию освобож — дения Венгрии от нацистов, выступил высокопоставленный гость из Москвы, член Прези — диума ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета СССР А. И. Микоян. Оче — видно, что кремлевские спичрайтеры при подготовке раздела его речи, посвященного исто- рии двусторонних отношений, опирались прежде всего на работы 1950-х гг. В 1848 г., говорил Микоян, не только великие мыслители, революционеры-демократы России были на сторо — не венгерской революции. «Даже в царской армии были революционеры-демократы среди офицеров и солдат, которые смело выступали против тех, кто направлял их на кровавую расправу, поднимали гневный голос протеста и отказывались исполнять роль палачей. Име — ются исторические документы, которые свидетельствуют об осуждении многих офицеров и солдат за нежелание пойти против венгерской революции, и мы очень рады, что наши това- рищи-венгры это знают и ценят. В Будапеште есть улица капитана Гусева, который открыто заявил, что он и его товарищи не поддерживают акции русского царизма, направленной на подавление венгерской революции, что нельзя русскому народу идти против свободолюбиво — го венгерского народа. Сохранившиеся документы свидетельствуют, что он самоотверженно говорил об этом на суде и следствии и погиб вместе с товарищами от рук царских палачей» [22]. История Гусева была поставлена в ряд проявлений революционных традиций, способ — ствующих укреплению советско-венгерской дружбы в условиях строительства социализма.

Сколь ни голословными были утверждения о наличии архивных документов, они повли — яли на часть общественного мнения. Через считаные недели после посещения Будапешта А. И. Микоян уйдет с поста председателя Президиума Верховного Совета СССР, хотя в отли — чие от Н. С. Хрущева, отстраненного в октябре 1964 г., не окажется в полной опале. Как бы там ни было, выступление авторитетного, а в Венгрии особенно влиятельного советского политика (ведь именно с приездом А. И. Микояна в Будапешт молва с полным на то основа — нием связывала отстранение в июле 1956 г. скомпрометированного партийного лидера М. Ра — коши и другие меры по политическому разрешению венгерского кризиса [23]) вдохнуло свежие силы в миф, хотя, конечно, и не вернуло его в венгерские научные публикации.

В момент приезда А. И. Микояна в Будапешт уже и в СССР в научных работах старались

обходить стороной фигуру капитана Гусева, зная о невозможности ее верификации источни — ками. В монографии Р. А. Авербух о венгерской революции 1848 г., в разделе «Борьба венгер — ского народа за независимость в 1848—1849 годах и передовая русская общественность», говорилось о непопулярности в российском обществе венгерской кампании. Однако капи — тан Гусев не был упомянут, хотя со ссылкой на статью А. В. Федорова были приведены общие слова: «о случаях перехода русских солдат на сторону венгерской революции, о желании некоторых “воевать за венгерское дело” говорят и венгерская революционная печать того времени, и материалы венгерских архивов» [24, с. 319].

В конце 1980-х гг., на закате эпохи социализма, пришла пора проанализировать «феномен Гусева» в контексте изучения характерных тенденций венгерской историографии Новейше — го времени. Как писала в 1988 г. И. Рошонци в предисловии к публикации свидетельств русских участников и современников кампании 1849 г., история с капитаном Гусевым хоро — шо иллюстрирует плохую осведомленность не только венгерского общественного мнения, но даже профессионалов относительно русских источников по истории венгерской революции

1848 г. Только в этих условиях «дело Гусева» на протяжении десятилетий могло фигурировать

в качестве исторического факта как в советской, так и в венгерской литературе, — при том, что ни в каких источниках нет ни малейших о нем упоминаний [25]. В самом деле, хотя историки не просто поставили под сомнение, но давно опровергли факт существования Гусе — ва, его именем продолжали называться улицы во многих венгерских городах и селах, и это питало миф. В Будапеште улица Гусева сохраняла свое название до 1990 г., до 1995 г. на министерском здании висела мемориальная доска в его честь. Еще через два года на другом столичном здании была водружена памятная доска в честь реально существовавшего К. Ру — ликовского. Она была призвана символизировать общность польских и венгерских демокра — тических и национально-освободительных традиций. Таким образом, повороты в «деле Гусе — ва» (как и в деле Руликовского) совпадали с поворотами в развитии страны. Можно добавить, что и сегодня даже в работах крупных российских историков имеют место случаи некрити — ческого подхода к «фигуре Гусева», что объясняется историографической инерцией, недо- статочным знанием достижений венгерской историографии. В качестве примера можно при — вести статью В. Я. Гросула, опубликованную в «Новой и новейшей истории» в 2007 г. 16, и его же монографию «Русское зарубежье в первой половине XIX века» (М., 2008). При определен-

ных исторических обстоятельствах вымышленный литературный образ может перевесить

результаты исторических исследований, опирающихся на источники, и быть востребован в качестве реального факта, стать феноменом историографии. «Дело Гусева» — типичный при — мер того, как не только реальные исторические традиции и реальное историческое знание, но и тесно связанные с ними историческая мифология и мифотворчество используются по — лучающей официальную поддержку научной литературой для придания легитимности насто- ящему — прежде всего власти, ее текущей политике. Все это, конечно же, способствует усилению элементов мифологизации в историческом знании [26]. Когда реальных фактов недостает, традицию, взятую в строго определенном идейно-политическом ракурсе, прихо — дится искусственно конструировать методами художественного творчества.

Материал взят из: Научное издание Российские и славянские исследования Выпуск VIІI