У ИСТОКОВ КРЕПОСТНОЙ НЕВОЛИ: ДАННИЧЕСТВО В ДРЕВНЕЙ РУСИ

ри определении понятия «крепостная зависимость» в советской историографии принято было выделять такие его характеристики, как личная, поземельная и административ-

ная зависимость крестьян от феодалов [9, с. 131]. В свою очередь, присутствие феодалов заставляет предположить наличие частной собственности на землю. В широком смысле под крепостным правом, крепостничеством (бел. — «прыгонніцтва», укр. — «кріпацтво») понима — лась всякая форма феодальной зависимости, находящая юридическое выражение в при — креплении крестьянина к земле; праве феодала отчуждать крестьян без земли; крайнем ограничении гражданской дееспособности крестьянина [10, стб. 68]. На современном этапе основными признаками крепостничества признаются: 1) собственность феодала на землю, которая находилась во владении или непосредственном пользовании крестьянина, а также неполная собственность на произведенную последним продукцию; 2) административная и судебная власть землевладельца над крестьянином. При этом появление крепостничества было обусловлено возникновением и развитием крупной земельной собственности [11, с. 404—405].

Учитывая отмеченные выше характеристики, истоки крепостничества и, более того, ана — логичные явления обнаруживали с момента возникновения феодальных отношений в Древ — ней Руси. Семь-восемь столетий, разделяющих начало феодализма в восточнославянском обществе и завершенные крепостнические отношения Российской империи, не являлись препятствием для проведения полной аналогии между положением крепостных крестьян и некоторых категорий зависимого населения домонгольской Руси. В этом отношении наи — большее сходство обнаруживалось в положении крепостных крестьян и так называемых

«ролейных» (пашенных) холопов, т. е. холопов, посаженных их господином на землю. Дей-

ствительно, сходство весьма существенно. Обращает на себя внимание полное совпадение с юридической точки зрения положения пашенных холопов и крепостных крестьян: это и наличие личной и поземельной зависимости, и собственность господина на землю и произ — веденную его работниками продукцию.

В связи с этим принципиальное значение приобретает спор об отождествлении институ — тов рабства и холопства. В свое время дискуссия по этому вопросу была инициирована Б. Д. Гре — ковым, для которого важнейшим критерием определения сущности зависимого положения являлось отношение работника к средствам производства. Так, ведущий советский ученый отмечал, что «… раб — собственность хозяина, живет на иждивении хозяина, средств произ — водства не имеет, работает господским инвентарем на хозяина, никаких государственных повинностей не несет и рассматривается как объект гражданского права. Крепостной крестья — нин имеет собственное хозяйство, основанное на личном труде, а в силу зависимости от своего хозяина-феодала обязан ему феодальной рентой и в то же время несет многочислен — ные государственные повинности» [1, с. 175]. Являлись ли в таком случае рабами древнерус- ские холопы? В наиболее фундаментальном исследовании по проблеме зависимых катего — рий населения в Древней Руси «Холопы на Руси» А. А. Зимина как будто дается однозначный

ответ на этот вопрос: «Холоп — это раб русского феодального общества». Но в то же время

Темушев Степан Николаевич — доцент кафедры истории России Белорусского государственного университета, кандидат исторических наук

советский историк называет данную категорию древнерусского населения наиболее проти- воречивой. С одной стороны, холопами являлись люди, «право владения которыми у господ было ничем не ограничено», холоп «не имел своей собственности и в любое время мог быть продан или отдан любому лицу». С другой — холоп «мог быть посажен на землю и иметь ее участок в своем распоряжении», к тому же убийство холопа запрещалось церковью [6, с. 6]. Изучение «Русской Правды» в свое время привело и Б. Д. Грекова к выводу о том, что «термин “холоп” не всегда тождественен понятию раб» [2, с. 128]. В одной из последних своих работ М. Б. Свердлов утверждает, что холопы, «находящиеся в составе господского хозяйства»,

«продолжали экономический и правовой статус патриархальных рабов, но в новых соци-

альных условиях становились сословием лично зависимого населения» [16, с. 419].

Зависимые люди, объединяемые понятием «холопство» и более общим термином «челядь» [18; 15, с. 155], не были единой категорией по своему личному и имущественному положе- нию. Некоторые холопы занимали довольно высокое положение в древнерусском обществе, формируя государственную администрацию и даже принадлежа к высшему слою. В то же время к числу наиболее бесправных людей относились пашенные и дворовые холопы [6, с. 6]. Однако источники свидетельствуют, что холопы, обладая имуществом, оказывались кредитоспособными: бывали случаи, когда княжеским холопам давали взаймы иностранцы — немцы. Об этом недвусмысленно говорит ст. 7а смоленского договора 1229 г.: «Аже латининъ дасть княжу хълопоу въ заемъ или инъмоу доброу члвкоу а оумре те не заплативъ а кто емльть его остатъкъ томоу платити немчиноу» [20, с. 22]. Таким образом, сохраняет свое значение вывод, сделанный еще в начале XX в. М. А. Дьяконовым, о том, что холопа нельзя рассматри — вать только как объект права [4, с. 94].

Итак, положение холопа не соответствует представлению о классическом античном раб-

стве. В таком случае, по крайней мере, одну из прослоек зависимых людей — пашенных хо — лопов — следует отождествить с крепостными крестьянами XVII — первой половины XIX в. Однако и в данном случае нельзя обнаружить полной аналогии. Важнейшее отличие видится в источниках холопства: государство в лице верховной княжеской власти не может превратить свободное население в холопов. Между тем и холопы, являясь собственностью их владельцев, даже будучи посаженными на землю, выполняли те или иные обязанности только в пользу своего господина. Между тем крепостные крестьяне несли и государственные повинности (подушная подать, например, хотя ее сбор и был передан в середине XVIII в. помещикам).

Обратимся к рассмотрению другой категории населения домонгольской Руси, которая также часто отождествляется с крепостными крестьянами. Речь идет о смердах. Никакой иной категории древнерусского населения не посвящено столько исследований, как смер- дам. При этом нельзя признать, что проблема определения места смердов в древнерусском обществе в полной мере разрешена. Разнообразие мнений по вопросу о социальном и юриди — ческом статусе смердов обусловлено, прежде всего, фрагментарностью источников.

Вслед за В. О. Ключевским значительная группа исследователей относила смердов к сво — бодным людям, крестьянам, жившим на княжеской земле 1. Для Б. Д. Грекова, имевшего среди предшественников по данной проблеме таких авторитетных исследователей, как М. Ф. Вла — димирский-Буданов, Н. П. Павлов-Сильванский, В. И. Сергеевич и др., смерд выступал в качестве обобщающего понятия для всех земледельцев домонгольской Руси: под именем

«смерд» могли фигурировать как свободные, так и зависимые крестьяне [2, с. 181—213]. Боль-

шинство же советских исследователей видели в смердах одну из категорий феодально-зави — симого крестьянства. Согласно С. В. Юшкову, смерды были близки к положению крепостных

крестьян [26, с. 306]. М. Н. Тихомиров на основе данных «Русской Правды» пытался доказать,

1 У В. О. Ключевского смерд — и «свободный простолюдин, и свободный крестьянин в частно — сти», «вольный хлебопашец, живший на княжеской земле» [8, с. 319].

что «смерды и холопы ставятся в одно положение» [19, с. 82]. Е. Д. Романовой было обращено внимание, что свободные общинники Древней Руси в «Русской Правде» не называются смер — дами, что стало важнейшим аргументом в пользу зависимого положения смердов. Еще даль — ше пошел А. А. Зимин, обнаруживший определенную эволюцию в положении смердов. При — менительно к XI в. ученый назвал их «особым разрядом холопов», затем в XII в. они постепен — но «превращались в крепостных крестьян» [5, с. 227]. Между тем в западной историографии господствовало мнение о смердах, как о свободных людях [25, с. 99—100].

Особый интерес представляет мнение Л. В. Черепнина. Исследователь считал, что «тер — мин “смерды” (крестьяне, зависимые от государства и эксплуатируемые путем сбора дани) появился наряду с термином “люди” (обозначавшим первоначально свободных крестьян — общинников) в результате перехода свободной крестьянской земельной собственности в соб — ственность государства» [23, с. 248]. Важно также, что при этом Л. В. Черепнин выделял группу смердов, зависимых от князя-вотчинника [23, с. 249; 24, с. 191].

Л. В. Черепнин относился к числу исследователей, по мнению которых вызревание фео — дализма в древнерусском обществе происходило по пути трансформации верховной, госу — дарственной собственности на землю в собственность дворцово-вотчинную. В целом теория

«государственного феодализма», которая впервые была четко сформулирована именно в тру-

дах Л. В. Черепнина, призвана была обосновать важнейшие положения марксистской тео — рии (последовательную смену формаций) в применении к древнерусским реалиям. Отсут — ствие свидетельств о частном землевладении (сеньории) вынуждала советских историков идти иным путем. В результате появилась теория о верховной собственности на землю госу — дарства, персонифицированного в князе, и эксплуатации лично свободного крестьянства посредством дани-ренты. Таким образом, все земли признавались коллективной собствен — ностью господствующего класса, который осуществлял коллективную эксплуатацию земле — дельцев [13, с. V—VI].

Разъясняя ст. 16-ю Пространной редакции «Русской Правды» об уплате за убийство смер — да и холопа одинаковой виры в пять гривен [«А за смердии холопъ 5 гривенъ…»; 14, с. 105], Л. В. Черепнин писал, что в процессе развития феодальных отношений часть государствен — ных земель стала дворцовыми владениями. «Их население (смерды) из состава государ- ственных данников перешло в число вотчинных крестьян. Это было связано с изменением их юридического положения. Дворцовых смердов и имела в виду Правда Ярославичей, опреде — ляя сумму платежа за их убийство в 5 гривен» [24, с. 191]. Таким образом, развитие древнерус — ского общества в целом и феодальных отношений в нем в частности приводит к образованию и постепенному количественном росту зависимого населения. При этом уравнивается статус лично несвободных холопов и ранее свободных смердов. Эти умозрительные выкладки обо — сновывают высказанные и Б. Д. Грековом, и С. В. Юшковым предположения о существова — нии зависимых смердов, причем зависимость эта прямо связывается с крепостничеством [1, с. 225—239; 26, с. 293—306].

Тем не менее последний вывод не находит поддержки даже у сторонников теории «госу-

дарственного феодализма». К их числу принадлежит и М. Б. Свердлов, отмечавший, что

«включение смердов в состав княжеского и боярского владения еще не меняло существенно их экономического и юридического статуса, поскольку первоначально названия и, вероят — но, размеры податей оставались прежними» [15, с. 145]. Обращал внимание М. Б. Свердлов и на важные отличительные признаки основной массы смердов, не позволяющие отнести их к категории несвободных, зависимых людей, а тем более проводить прямую аналогию между ними и крепостными крестьянами. Анализ известий письменных источников о смердах, как категории свободного населения Древней Руси, привел исследователя к выводу о том, что их социальный и правовой статус определялся следующими обстоятельствами: «1) по социаль- но-экономическому положению смерд — земледелец, владеющий лошадью, «имением» и по

актовым материалам XIV в. свободно отчуждаемой землей; 2) смерд находится под юрисдик — цией и в «подданстве» «своего» князя; 3) он участвует в княжеском пешем войске, на войну у него мобилизуют лошадей; 4) княжеская правовая защита должна обеспечивать независи — мость смерда, как и других свободных, небогатых и незнатных, от «сильных»; 5) как свобод — ный смерд платит продажу княжескому суду за совершенные преступления; 6) смерд живет в погосте и платит регулярную фиксированную дань — подать князю; 7) выморочное имуще — ство смерда отходит князю как главе государства, в лице которого персонифицировалось право верховной собственности феодального государства на землю» [15, с. 144; см. также: 17].

Итак, ни одна из категорий древнерусского населения, традиционно относимая к «крепо-

стному крестьянству», не может считаться таковой. Древнерусское общество в домонголь — ский период еще находилось в стадии формирования, далеко еще не сложились сословия, рано (даже в XII в.) говорить о существовании феодальных отношений классического запад- ноевропейского образца (характерный пример: хотя появляется частное землевладение, но основными работниками в вотчинах выступают не общинники, а холопы) 2. В древнерусский период можно обнаруживать только наметившиеся тенденции, причем именно во множе — ственном числе: неумолимый ход истории, на который в восточноевропейском регионе ре — шающим образом повлиял внешний фактор, привел к складыванию тех отношений, который нам известен. Однако при этом нереализованными остались иные альтернативные тенден — ции развития.

В Древней Руси, несомненно, еще не было крепостничества: в лице пашенных холопов или части смердов мы только обнаруживаем тенденцию к превращению данничества в фео — дальную ренту, которая уже после периода «ордынского ига» трансформируется, в силу ряда особенностей складывающихся общественных отношений, в которых важная роль отводи — лась военно-служилому сословию, в крепостничество. Между тем, безусловно, правильным будет искать истоки данного явления уже в рассматриваемый отдаленный период. Именно в древнерусскую эпоху были заложены основы тех отношений покорности или готовности основной массы земледельческого населения нести повинности или в пользу государства (в лице князя, что сделает незаметным переход от государственной эксплуатации к частновла — дельческой, сначала в княжеских вотчинах, затем и в боярских), которые сделают возмож — ным полное прикрепление крестьян к земле и лишение их юридических прав. В этом отно — шении весьма перспективным представляется изучение генезиса и развития даннических отношений. Именно внеэкономическое принуждение (в древнерусский период заключаю — щееся именно в выплате дани) оказывается важнейшим признаком феодальных отношений и крепостничества. Данничество создает основу, почву для будущего превращения основной массы сельского населения в закрепощенное податное сословие, «крещенную собствен — ность». При этом государство организует население с использованием своего администра — тивного аппарата, передавая права на непосредственных производителей материальных благ в руки отдельных лиц, в том числе тех, кто выполняет важные для сохранения целостности или просто нормального функционирования общества функции (военно-служилое сосло — вие, церковная организация).

Советские историки стремились найти полное соответствие в некоторых явлениях до-

монгольской Руси с явлениями значительно отдаленной по времени эпохи. Но представляет — ся более правильным искать эволюцию в общественных отношениях, положении отдельных социальных групп, приведшую в итоге к формированию однородного по своему экономиче-

скому и юридическому статусу слоя крепостного крестьянства. Прошли определенную эво-

2 Еще В. О. Ключевский, рассматривая различные категории населения Новгородской боярской республики XIII—XV вв., отмечал: «Крупные вотчины заселялись и эксплуатировались преимуще — ственно холопами» [7, с. 399].

люцию и даннические отношения: источники позволяют обнаружить тенденцию к более правильной организации изъятия прибавочного продукта, строгой фиксации размера дани, и, наконец, к расширению, охваченного ею, населения. Обращаясь к вопросу об истоках данничества, нужно отметить, что оно восходит к институтам как внешнего, так и внутрен — него происхождения. Возможно, первоначально именно право завоевания позволило первым князьям из династии Рюриковичей реализовывать право взимания дани с подвластного на — селения. Неспроста старейшие летописные памятники значительное внимание уделяют фактам подчинения восточнославянских «племен» Киеву и наложению на них дани [12, с. 12]. Однако все же не представляется верным даннические отношения первого столетия существования Древнерусского государства оценивать исключительно в рамках отношений выплат покоренного населения завоевателю, как это делает И. Я. Фроянов. Соглашаясь с Л. В. Даниловой в том, что источники свидетельствуют о возникновении дани «из отношений господства и подчинения между разными этнополитическими образованиями» [3, с. 179], И. Я. Фроянов добавлял, что возникшая таким путем дань «продолжает существовать в рам — ках этих отношений у восточных славян на протяжении всего X в.» [22, с. 447—448]. Еще значительно раньше образования государства в восточнославянском родоплеменном обще — стве начинали вызревать отношения господства и подчинения. В то же время происходила и трансформация института дара, добровольных приношений за выполнение общественно зна — чимых функций (закрепленных традицией), в постоянную фиксированную подать.

Подводя итог, нужно отметить, что искать истоки крепостничества в древнерусский пе — риод правомерно и, более того, целесообразно. В то же время нет оснований проводить пря — мые аналогии между явлениями различных эпох и признавать тождественными институты, сложившиеся в разное время под влиянием различных факторов.

Материал взят из: Российские и славянские исследования : науч. сб. Вып. 6