СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ КОНЦЕПЦИЙ «СОВЕТСКОЙ ЛИЧНОСТИ» В АНГЛОЯЗЫЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЯХ ПЕРИОДА ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ И СОВРЕМЕННОСТИ

конце 1990-х гг. молодое поколение историков под влиянием работ французского фило — софа-постструктуралиста Мишеля Фуко, посвященных проблеме формирования лич — ности, разработали концепцию советской субъективности сталинского периода, связанной с дискурсивным подходом к индивидуальности в предвоенный период советской истории. Значимость указанной концепции состоит в том, что она подчеркивает силу языка в постро — ении личности мужчины и женщины, ссылаясь на постструктуралистское восприятие дей-

ствительности.

Результаты проведенных исследований обнаружили поразительное сходство с тоталитар — ным подходом в изучении советского общества. Ученые считали, что должна быть небольшая разница между понятием «узники советской личности», предоставляющим новый взгляд на положение индивидов в Советском Союзе, и понятием «угнетенная и идеологически обрабо — танная советская личность», указывающим, каким образом проводился анализ положения индивидов в советской системе представителями тоталитарной школы [1; 2, с. 972].

Историки нового поколения, использовавшие возможность свободного доступа к архи — вным источникам с 1991 г. [3], развили свою концепцию в основном для периода позднего сталинизма, т. е.1930-х гг., в отличие от представителей тоталитарной школы, проводивших анализ с политологических и социологических позиций и, соответственно, определяющих всеохватывающую концепцию «советского человека» как предмет государства, который про — должает быть организован в соответствии с тоталитарными установками. Следовательно, представители тоталитарной школы не указали на существующую разницу между предвоен — ным и поздним сталинизмом.

Тоталитарная школа. Утверждение о том, что автономная личность существует как объек-

тивная реальность и что ее «истинная» сторона угнетена режимом и сильной волей его руко — водства, стало ключевым в анализе тоталитарной личности. Большинство работ представите — лей тоталитарной школы, так или иначе, касаются проблемы, связанной со значительной ролью руководства для режимов и бесперспективностью связей «сверху — вниз», обеспечи — вающей передачу приказов и их немедленное исполнение.

Ю. Лайонс в исследовании о роли советского государства в подавлении личности, напи-

санном под влиянием холодной войны, характеризует этот тип политического функциониро — вания как «полную пирамиду власти» [4]. Общий анализ фашистского и коммунистического режимов Италии, Германии и Советского Союза как моделей тоталитарного государства, проведенный теоретиками политологии К. Фридрихом и З. Бжезинским в 1950-х — начале

1960-х гг., придает большое значение лидеру [5].

Эдит и Гершель Альт в исследованиях о воспитании ребенка в Советском Союзе, о мето — дах, используемых в процессе формирования «нового человека» и неоднозначности резуль — татов этих усилий, писали, что советский гражданин не имел альтернативы для того, чтобы верить в истину, предоставляемую государством и партией [6]. Схожую точку зрения с Эдит и Гершель Альт высказал немецкий журналист К. Менерт, основываясь при этом на собствен — ном опыте в довоенной и постсталинской России [7]. Таким образом, работы представителей тоталитарной школы базировались на утверждении, что каждый человек представляет собой морально независимую сущность и автономную свободную личность, со своим собственным мнением и разумом, однако его «Я» было подавлено огромной государственной властью. На подавление личности государством, в том числе указывал и Б. Вольф, который считал, что

«личность затмевается и поражена всеобъемлющим характером тотальных войн и тоталитар — ных правительств, громоздкостью машины» [8].

Ученые, анализируя эту автономную личность как угнетенную государственной властью и тотальным контролем, в целом представляют советский народ как сознательно скрываю — щий свое «истинное я» под маской ложной идентичности, которая должна была быть показа- на в общественном пространстве в целях интеграции в систему или просто для того, чтобы выжить при ее принудительных методах. К. Фридрих и З. Бжезинский, рассматривая слои общества, признающие «истинное я» [9], полагали, что они таким образом выражают себя в качестве «островов отделенности», как сферы деятельности «реального» себя, в то время как К. Менерт во время визита в Советский Союз отмечал, что большинство советских граждан

«ведут двойную жизнь» [7, с. 245]. Некоторые исследователи характеризуют это явление,

например, как «двуличие», подчеркивая сознательное использование «лжи в качестве инст — румента власти» [10]. В целом можно однозначно утверждать, что свободная моральная лич — ность концептуализируется в тайной оппозиции к государству и к той системе, которой она должна соответствовать [11].

Обращаясь к проблеме выявления истоков тоталитаризма, немецкий философ еврейско — го происхождения Х. Арендт подчеркивала различие между личностью и государством, с его руководством и принудительными методами власти. Таким образом, ученый характеризует

«социальную атомизацию и крайнюю индивидуализацию» как одно из средств, с помощью

которых режим и его лидер может удержать власть. В свою очередь, Х. Арендт, как и многие авторы работ по проблеме советского субъекта, признавали, что потеря индивидуальности и мобилизации масс являются характерными признаками тоталитарных режимов [12].

В начале 1950-х гг. был реализован гарвардский проект (Harvard Interview Project) по прове-

дению интервью и распространению анкет среди эмигрантов из Советского Союза. Благода — ря проекту ученые получили уникальную возможность собрать материал о повседневности, исходя непосредственно из советских представлений о тоталитарном режиме, и рассмотреть отношение советских людей к этому феномену [13; 14]. В исследовании был сделан акцент на концепции лояльности и было показано, что режим, стремясь к созданию субъективной лояльности, в полной мере осознает тот факт, что она не способна сформировать необходи — мую эмоциональную связь между гражданами и государством. В итоге режим, идя на комп — ромисс, должен согласиться с подчинением части субъектов и пресекать любое нелояльное поведение [13, с. 282].

В анкетных данных люди рассматриваются, как «полностью убежденные в эффективно-

сти этого (внешнего) давления» [13, с. 147]. Тем не менее более глубокий анализ данных позволяет однозначно утверждать, что, с одной стороны, индивиды рассматриваются как сознательно подчинившие себя воле руководства, однако, с другой стороны, ученые, прово — дившие опросы, приписывают им использование «регулирующих механизмов» для защиты собственных интересов [13, с. 74—81]. Исходя из анализа этих «прагматических убеждений» [13, с. 143—152, 285—286], участники гарвардского проекта сходились во мнении, что в осно — ве подчинения и лояльности лежит не идентификация людей с их потребностями в положи — тельном смысле, а их вера в силу и готовность системы применять насилие в отношении любого инакомыслия. Индивид концептуализируется в качестве жертвы как внешнего, так и внутреннего контролирующих механизмов. В целом значение гарвардского проекта состо — ит в том, что он подчеркивает некоторые аспекты интериоризации структур власти как важ — ного фактора «лояльности» [14; 15].

В целом следует отметить, что сторонники тоталитарной школы рассматривают личность как автономную и независимую, но при этом угнетенную. В их понимании советские граж — дане являются узниками советской системы и ее руководства, намеренно контролирующего их путем принуждения и жесткого контроля. Интеграция с обществом рассматривалась ими только в профессиональной и бытовой сферах, в то время как дискурс (языковое давление) реализовывался через идеологическое воспитание и пропаганду. По мнению сторонников

тоталитарной школы, реакция субъектов в таких условиях проявляется либо в ношении мас — ки и соответствия требованиям системы, либо в перенимании антирежимного способа мыш — ления. В любом случае они рассматриваются скорее как объекты государственной политики, а не как полноправные хозяева своей судьбы.

«Советская субъективность». Концепция «советской субъективности» была разработана

немецким историком Ю. Хеллбеком, в настоящий момент преподавателем Рутгерского уни — верситета (Нью-Джерси), и его израильским коллегой И. Хальфиным из Тель-Авивского университета. Анализируя процесс формирования личностей советских индивидов через изу — чение их автобиографий, И. Хальфин в одной из своих статей отверг тезис о существовании независимого исторического субъекта. Ученый концентрирует внимание на методах, с помо — щью которых «оппозиционеры» во время «большой чистки», применяя язык официального дискурса, пытались доказать свою невиновность. И. Хальфин не считает это манипулятив — ным использованием дискурса, однако четко указывает на мифичность «реального аутен — тичного субъекта». К аналогичным выводам пришел Ю. Хеллбек, который, изучая дневники

1930-х гг., также отказался от понятия свободной личности как существующей за границами

дискурсивного построения личности.

В нашей статье анализируются различные подходы к феномену советской субъективно — сти, а именно идеи немецкого историка Дж. Фюрст, в настоящий момент преподавателя Бристольского университета (Англия), Ю. Хеллбека и И. Хальфина. Дж. Фюрст указывает на всесилие дискурсов, на то, что язык стал основным фактором в построении и определении

«Я» советских граждан. Соответственно, по мнению Дж. Фюрст, люди являлись узниками

языка, а не государственного контроля, и могут быть охарактеризованы как «узники совет- ской личности» [1]. Интересная точка зрения была высказана О. Хархординым, который считал, что становление индивида состоялось благодаря взаимодействию внешнего давле — ния, с одной стороны, и способности индивида к саморегуляции — с другой [16].

Исходная мировоззренческая концепция советского субъекта Ю. Хеллбека более уме- ренна. Ученый рассматривает процесс сознательного «формирования сталинской личнос — ти» [17]. Основываясь на результатах анализа четырех дневников сталинского периода, Ю. Хеллбек в докторской диссертации представил советское видение «нового человека», выступающего в качестве образца для авторов дневников, которые «искали возможность переделать себя в соответствии с эстетическими и этическими стандартами совершенства» [18]. В следующей своей работе ученый рассматривает колебания молодого С. Подлюбного в определении себя как субъекта соответствующей модели, предусмотренной сталинской си — стемой. Анализируя его дневник [19], автор проследил, как С. Подлюбный активно «констру — ировал свой дух» [20].

Взгляды Ю. Хеллбека оказались поразительно схожи с мнением И. Хальфина [21]. Для них обоих главная цель «герменевтики духа» (М. Фуко) лежит в моральном оправдании лич — ности путем изучения ее внутренних намерений [22]. В своих работах И. Хальфин последова- тельно отстаивает идею о том, что герменевтика как средство для создания «непорочной и сознательной личности» тесно связана как с террором, так и с «большевистской эсхатологи — ей». Индивиды, по утверждению ученого, навсегда сохраняют большевистскую эсхатоло — гию, которая изображала «попытку представления, исходя из внешнего поведения, сущнос — ти человека, которая, по общему мнению, лежит в глубине и требует дешифровки» в их собственной душе. Результатом исследований автора явилось утверждение о том, что «боль — шая чистка» действовала как «герменевтический суд», который не только ликвидировал

«неправильных» революционеров, но и наказал их родственников и друзей за то, что они

«потерпели неудачу как герменевты» в обличении обвиняемого. И. Хальфин не только пока — зывает новый аспект террора, но и указывает тот уровень, до которого индивид добровольно перенимает требования системы [23].

Заключение. Основное различие между двумя методологическими подходами состоит в понимании личности как автономного агента при тоталитарном подходе и как лингвистиче — ской конструкции в постмодернистском видении. Исследования по проблеме «советской субъективности», ставившие акцент на силе языка и дискурсивном принуждении в отноше — нии личности как «узников советского духа», оказались созвучны с применяемой в гарвард — ском проекте концепцией «интернализации», ставившей во главу угла язык как основное средство для формирования личности в определенных рамках дискурса. В то время как пос — ледователи тоталитарного подхода рассматривают процесс создания режимом внешнего под — чинения, ученые, ссылающиеся на М. Фуко, считают, что индивид создает себя благодаря приобретению определенных очертаний в соответствии с дискурсивной основой. Следова — тельно, не существует никакого различия между системой и индивидом, а каждая попытка ослабления связи с единой общепризнанной моделью приведет к «самоуничтожению» [24]. Эти два методологических подхода отличает оценка интеграции личности в систему и сред — ство создания связи между системой и индивидом.

В то время как ученые в работах, появившихся в период холодной войны, видят в терроре

инструментальное значение, исследователи, особенно И. Хальфин, опирающиеся на мнение М. Фуко, развивают идею террора как логического и неизбежного результата «герменевтики духа». В отличие от сторонников тоталитарной точки зрения, отстаивавших идею о том, что центральным пунктом в интеграции советских граждан в коллектив стало обеспечение соци — альных благ, ученые, занимавшиеся проблемой «советской субъективности», указывали толь — ко на дискурсивный уровень, от которого индивиды не желали быть изолированными.

Однако наличие общих черт между этими методологическими подходами является пора — зительным и довольно неожиданным. Современные историки, взгляды которых рассмотре — ны в данной статье, не могут быть подозреваемыми в возвращении к оценкам периода холод — ной войны. Тем не менее ученые в своих усилиях пересмотреть теоретическую основу пред — шественников и подготовить почву для постмодернистского представления о советской лич — ности приходят к аналогичным выводам, характерным для тоталитарной модели. Кажется, что новое поколение историков, поворачиваясь спиной к ревизионистской школе 1970—

1980-х гг., бессознательно обращается к моделям, продолжительное время считавшимися

устаревшими.

Материал взят из: Российские и славянские исследования : науч. сб. Вып. 6