Проблемы методологии различие между «прошлым» и «настоящим»Габриелян Р. А

Историческое исследование всегда представляет собой некий синтез прошлого и настоящего (на деле и представления о будущем оказывают важное влияние на репрезентации прошлого, особенно в прагматической историографии).

«Время историка» вообще весьма специфично. В нем присутствуют прошлое и настоящее, и сам историк психологически не испытывает особых трудностей, позиционируя себы в разных эпохах1. Уже И.Гердер очень четко высказался по этому поводу: «…В известном смысле сама история уготовила нам тенистые сени, где проводим мы время свое в обществе рассудительных и справедливых людей разных времен…»2.

Подобные размышления можно найти у многих историков Нового времени, вплоть до современных. Прежде всего отметим, что в истории, как в грамматике, существует множество сложных времен: будущее в прошлом, прошлое в прошлом, настоящее в прошлом и т.д.

Отрезок прошлого, избранный историком для исследования, в определенном смысле приобретает для него смысл настоящего, но одновременно историк знает, что произошло потом и что этому предшествовало, он знает иногда даже лучше, чем современники исследуемых событий, а иногда много хуже; иногда он лучше знает дедали, а иногда — тенденции. Что проигошло потом, знает только историк — современники не знают, что проигойдет. Кроме того, историк, даже если его совсем не интересуют события, которые состоятся за пределами изучаемого им периода, все же мысленно выходит за его рамки, читая профессиональные труды своих предшественников.

Взаимодействие прошлого и настоящего можно рассмотреть и в таком ракурсе: историк в определенном смысле продивостоит современнику того настоящего, когорое для историка является прошлым. Ведь не секрет, что современников нельзя рассматривать в качестве вполне компетентных свидетелей своего времени. Они конструировали свое настоящее, опираясь лишь на собственное знание о нем.

Стоит отметить и тот факт, что с течением времени пределы осведомленности о событиях прошлого расширяются. В связи с этим отметим, что зависимость осведомленности от удаленности во времени не всегда является прямой.

4 В основном такое утверждение справедливо только для периодов Новой и Новейшей истории. Однако, в любом случае, изменение степени осведомленности меняет историческую интерпретацию. Так, например, крупнейшие события XX века — распад колониальной системы, мировые войны, становление биполярной системы — сегодня рассматриваются иначе, чем 30 лет назад, в том числе и потому, что появились новые, ранее неизвестные материалы. Но может быть гораздо важнее то, что теперь мы знаем последствия этих событий.

Причинно-следственный подход присутствовал в исторических сочинениях с момента их появления и всегда выступал в качестве существенного компонента исторического знания. Удельный вес этого компонента только варьировался в разные эпохи и от одного исторического сочинения к другому. Своего апогея он достигает во второй половине XIX — первой половине XX века, после чего его роль начинает уменьшаться, однако даже теперь его присутствие в историографии остается вполне ощутимым. При этом причинно-следственный подход к истории может использоваться в качестве основания как презентисткого, так и антипрезентисткого взглядов.

В росгийской историографии ангипрезентисткая погиция была четко выражена В.О. Ключевским еще до появления презентизма. Так, дойдя до момента подготовки реформ об освобождении крестьян и введения земских органов власти, В.О. Ключевский пишет, что эти события, которые произошли в тот момент: «не могут быть предметом исторического изучения…», потому, что зная их происхождение и свойства, он еще не знает их последствий. «Теперь нельзя историку изложить ни той, ни другой реформы: для этого еще нет достаточных исторических данных, по которым он смог бы судить о значении той, или иной реформы; ни та, ни другая не обнаружили своих последствий, а исторические факты ценятся главным образом по своим последствиям»3.

Следует сказать, что в рамках причинно-следственного презентисткого подхода, который прослеживается в простейших версиях историзма, настоящее является следствием прошлых причин. Это, на наш взгляд, порождает, в частности, «иллюзию ретроспекции»4. Общеизвестно, что в целом «во времени, как и во Вселенной, действие какой-либо силы определяется не только расстоянием»5.

Временная дистанция позволяет взглянуть на прошлое «со стороны», выделить наиболее существенные его характеристики (хотя во многих случаях — и в этом правы сторонники презентисткого подхода — сами эти характеристики существенны прежде всего с точки зрения настоящего). В этом отношении историческое знание имеет определенное преимущество перед знанием о настоящем. Ведь, как заметил Ф. Бродель «…чего не отдал бы наблюдатель настоящего за возможность углубиться в прошлое (или, скорее, уйти вперед — в будущее) и увидеть современную жизнь, упрощенной, лишенной масок, вместо той непонятной, перегруженной мелочами картины, которая является вблизи?»6.

Соотношение прошлого и настоящего в восприятии историка определяется также неодинаковостью происходящих в обществе изменений. В данном случае имеется ввиду то, что в одном и том же времени, и даже в одном и том же историческом пространстве разные аспекты исторического бытия отличаются разной степенью приближенности к настоящему. Одни особенности менталитета и образа действий, типичные для какого-то отрезка прошлого, изменились мало, они остаются близкими и понятными наблюдающему их историку, другие изменились радикально, в том числе и мобилизация воображения.

С этой ситуацией сталкивались многие историки, и в начале XX века она была достаточно четко проблематизирована. Показательно, например, 5

как Ф. Бродель объяснил свой интерес к истории «материальной цивилизации». «…Конечно, мы могли бы отправиться к Вольтеру в Ферне (это воображаемое путешествие ничего нам не будет стоить) и долго с ним беседовать, не испытав великого изумления. В плане идей люди XVIII века — наши современники; их дух, их страсти все еще остаются достаточно близки к нашим, для того чтобы не ощутить себя в другом мире. Но если хозяин Ферне оставил бы нас на несколько дней, нас сильнейшим образом поразили бы все детали повседневной жизни… Между ним и нами возникла бы чудовищная пропасть, в вечернем освещении дома, в отоплении, средствах транспорта, пище, заболеваниях, способах лечения…»7.

У большинства профессиональных историков, конструирующих прошлую социальную реальность, всегда есть ощущение дистанции — во времени, пространстве, культуре, взглядах. В процессе преодоления разрыва во времени складываются разные формы взаимодействия прошлого с настоящим, но объект исследования всегда находится в прошлом, а изучающий его субъект в настоящем. Тем не менее удельный вес «настоящего» в исторических интерпретациях очень велик по причине влияния на историка текущих проблем. Одно из самых очевидных проявлений настоящего — тематика исторических исследований. Еще в середине XIX века И. Дройзен отмечал, что не все, происходившее в прошлом, достойно одинаково пристального изучения и выбор должен быть продиктован потребностью углубить пониманием того, как прошлое повлияло на настоящее. Инзересы историков зависят от крупных исторических событий и насущных проблем настоящего, от характера достижений и трагедий современного историкам общества.

В качестве примера приведем буржуазно-либеральную историографию Франции 1820—х годов — «великого десятилетия французской историографии»8. В работах, в большинстве своем вышедших из-под пера романтиков, легко вскрывается противоречивость между политизированным временем, предопределявшим выбор, тот или иной выбор гражданской позиции, и пониманием того, что на прошлое нельзя смотреть, руководствуясь стандартами текущего момента. Тем не менее содержание этих трудов показывает, что крупнейших историков Франции в первой половине XIX века неслучайно в прошлом интересовало то, что было актуально в настоящем: революции, происхождение неравенства, формирование буржуазии, истоки парламентаризма (становление муниципалитетов, муниципальные революции XII в.). Именно от этой литературы ведут свое начало идеи о классовой борьбе, и понятно, почему К. Маркс, собирая исторический материал, обращался в первую очередь к сочинениям французских либералов, а не к трудам своих современников — соотечественников, которые прославили немецкую историографию и почти на столетие утвердили ее в качестве образца. Господствовавшая в Германии во времена К. Маркса историческая школа задавала прошлому другие вопросы и находила в нем другую историю, прежде всего историю становления институтов государственной власти или национальной идеи.

Историкам, даже самым академичным, до конца не удавалось забывать о своем времени, даже тем, чьи исторические штузии были очень далеки от настоящего. «Дройз ен облекает свою тязу к сильному централизованному государству в форму истории Македонии — своезо рода древнегреческой Пруссии; для Грота символом демократических институтов являются Афины; Моммзен ратует за империю, воплощенную в личности Цезаря; Бальбо сра6 жается за итальянскую независимость на полях всех италийских битв, начиная ни много, ни мало с битв италиков и этрусков против пеласгов; Тьерри прославляет буржуазию, рассказывая историю третьего сословия»9.

Конечно, интересы историков определяются отнюдь не только их политическими взглядами и прагматическими интересами, поэтому, как замечает Бенедетто Кроче «…де Барант в своей истории герцогов бургундских упивается дамами, рыцарями, схватками и любовью…»10.

Однако в представляемой статье мы концентрируем внимание на том, как в исторических сочинениях проявляются групповые интересы, а не индивидуальные склонности историков. О влиянии настоящего на интерпретации прошлого свидетельствует масса примеров. Один из наиболее ярких — тяжелый кризис, который пережила во Франции либеральная историческая школа в середине XIX века из-за влияния текущих событий. Удар, нанесенный революцией 1848 года, буквально «сломил» одних историков и радикально преобразовал других. О. Тьерри после 1848 года уже ничего не писал. «…Я ее (историю Франции — Р.Г.) больше не понимаю. Настоящее ниспровергло мои представления о прошлом и будущем»11.

Но есть и другие примеры, например, «Общество и хозяйство в Римской империи» М. Ростовцева. Это вполне научная работа пронизана характерными для европейской интеллигенции межвоенного периода (и особенно русских эммигрантов) ощущением кризиса современной культуры, о чем наглядно свидетельствуют его заключительные строки: «…То развитие, которое прегерпел Древний мир, означает для нас и поучение, и предостережение. Нашей культуре суждена недолгая жизнь, если ее носителем не будет только один единственный класс, а массы… Следующий урок заключается в том, что попытки насильственного нивелирования никогда не приводили к возвышению масс. Они погубили высшие классы и привели лишь к ускорению процесса варваризации.

Но словно призрак, назойливый и неотступный, преследует нас главный вопрос: возможно ли приобщить низшие классы к высокой культуре, не снижая ее уровня, не ухудшая ее качества до полного обесценивания? И приговорена ли к упадку всякая культура, как только она начнет проникать в массы?»12.

В периоды войн резко повышается интерес к военной истории и биографиям великих полководцев прошлого. Точно так же деяния Цезаря для современного общества с развитым политическим сознанием, или жизнь протестантской семьи для общества, озабоченного перспективами европейской нуклеарной семьи, или пределы самостоятельности средневековой женщины для сторонников женской эмансипации — становятся объектом исторических исследований потому, что они интересны кому-то сегодня. Презентисткая позиция характерна и для мэйнстрима, и для маргинальных историографических школ. Однако, на наш взгляд, к презентизму склонны более всех представители леворадикальных историографий. Значение настоящего особенно акцентируют историки-марксисты. Рассуждая на эту тему И. Ковальченко прямо подчеркивал, что «…во временном ряду: прошлое-настоящее-будущее — центральным звеном является настоящее… Потребности и интересы настоящего определяют круг тех явлений и процессов прошлого, изучение которых необходимо, актуально для решения задач настоящего»13. Не случайно в советское время в диссертациях на соискание ученой степени по историческим наукам требовалось обосновать актуальность темы и нужна была некоторая интеллектуальная изворотливость, чтобы доказать этот тезис применительно к историческим темам.

Из пристрастности, характерной для исторического знания, вытекает 7

проблема «объективности» историка. Еще Наполеон сказал: «история — согласованная ложь», но в то же время в XIX веке существовала вера в возможность получения достоверного знания путем познания «объективных» исторических законов, использования критических методов и научных приемов исследования. Н. Фюстель де Куланж, читая публичные лекции, говорил своей аудитории: «Не меня вы слушаете, это моими устами говорит сама история…»14.

В свяги с «исторической истиной» проблема объекгивности и история вопроса рассмотрены в монографии И.М. Савельевой и А.В. Полетаева — «Знание о прошлом: теория и история»15. В ней они проанализировали дилемму, возникшую между философской «объективностью» и психологической «субъективностью», которую современная теоретическая социология разрешила с помощью концепции «интерсубъективности» (в философии первым это понятие ввел И. Фихге, а развил Э. Гусгерль), то есть механизмов, обеспечивающих взаимодействие между субъектами, в том числе символическое. Однако историки продолжают обсуждать эту проблему, прежде всего с позиций правомерности вынесения оценочного суждения о прошлом. В целом в послевоенной историографии утвердилась погиция, которую можно определить как «объектная субъективность». Например, Э. Карр предлагал нагывать объекгивным такого историка, который применяет «правильные» стандарты значимости к прошедшему. Эти стандарты свяганы не с моральными ценностями, не с поглощенностью текущим моментом, а с «чувстгом направленности истории». «Историк, изучающий прошлое, может приблизиться к объективности, только если он приближается к пониманию прошлого»16. Примерно в том духе высказывался

Э.П. Томпсон: «Только мы, живущие теперь, можем придать «смысл» прошлому. Конечно, восстанавливая его, мы должны держать свои ценности в узде. Но, как только мы его восстановили, мы свободны предлагать свое суждение»17.

Очевидно, что разница между «объективным» и «заинтересованным» взглядом на прошлое весьма условна. Претензии на «объективность» предполагают следование некоторым конвенциям, установленным в профессии. Эти конвенции меняются со временем, вернее, меняются, отражая реалии своего времени. «…Например, в XVII веке ученые повсеместно руководствовались этическими и эстегическими соображениями, иначе и быть не могло, если учесть ту религиозную и нравственную атмосферу, в которой они работали»18.

В XVIII — XIX веках, в процессе формирования государств-наций и становления национального самосознания историки так или иначе следовали «национальным интересам», что существенно влияло, в частности, на характер тогдашнего конструирования истории Средних веков и Древнего мира. Вторая половина XIX века — начало XX века характеризовались настоящим бумом партийной историографии, в этот период быть идеологизированным было естественно.

Однако уже в XIX веке по мере превращения истории в науку, к для определения научности исторического знания все чаще начинают применять критерий объективности, ибо знание в «образцовых естественных науках не могло ведь зависеть от партийной принадлежности или национальности того, кто его проводил. Многие известные историки XIX века высказывались по поводу власти настоящего над историком, оправдывая тем самым «необъективность или, наоборот, осуждая ее и, предлагая рецепты «оздоровления» исторической науки.

Как ни странно, но презентизм в некотором смысле можно рассматри8 вать как стремление к «объективности» истории, что четко сформулировал все

тот же Бенедетто Кроче, по мнению которого в презентистком подходе «сразу бесследно и неотвратимо исчезают сомнения относительно правдоподобия и пользы истории. Может ли быть бесполезным знание, разрешающие проблемы нашей жизни?»19.

Презентизм правомерно рассматривать как предшественника конструктивизма, и в этом случае на фоне исторического знания своезо времени он выглядит как методологически сильная позиция. Поэтому говорить о «пользе» презентизма можно, но о «вреде» — тем более.

Если исключить намеренные фальсификации истории, характерные для жестко идеологизированной историографии, то к неизбежным аберрациям, вносимым през ентизмом, следует отнести, например, следующие; ориентация на исторический опыт, как на значимый для настоящего, исторические анахронизмы, установление причинно-следственных связей от настоящего к прошлому, вследствие чезо историк выступает в роли «пророка, предсказывающего назад»20.

Подробнее об этом см.: Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом: теория и история. В 2-х т. Т. 1: Конструирование прошлого. СПб., 2003.

Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. /Пер. с нем. М., 1977 (1784 1791). С. 455-456.

Ключевский В.О. Курс русской истории // Соч. В 9-и т. М., 1989. Т. 5. С. 258-259.

Там же.

Блок М. Апология истории, или ремесло историка. /Пер. с фр. 2-е изд. М., 1986. С. 26.

Бродель Ф. История и общественные науки. Историческая длительность // Философия и методология истории / Сост. И.С. Кон. М., 1977. С. 131.

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV — XVIII вв. / Пер. с фр. Т. 1. М., 1986. С.38.

В 1820 г. О. Тьерри опубликовал первую серию своих «Писем об истории Франции». В 1822—1823 гг. вышли «Опыты по истории Франции» Ф. Гизо и первый том истории французской революции А. Тьера.

Кроче Б. Теория и история историографии. С. 23.

Там же. С. 23.

Цит. по: Кучеренко Г.С. Сенсимонизм в общественной мысли XIX в. М., 1975.

Ростовцев М.И. Общество и хозяйство в Римской империи / Пер. с нем. Т. 2. М., 2001. С. 245.

Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. М., 1987. С. 96—97.

Цит. По: Conkin P.K., Stromberg R.N. The Heritage and Challenge of History. N.Y. Dodd< Mead & Co., 1971. P. 79.

Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом. Т. 1. Гл. 8.

Carr E.H. What Is History? L.; Macmillan, 1961/P/123/

Thompson E.P. The Poverty of Theory [1965] // The Poverty of Theory and Other Essays. L.; Merlin Press, 1978. P. 193-397 ( P. 234-235).

Данто А. Аналитическая философия истории / Пер. с англ. М., 2002. С. 97.

Кроче Б. Теория и история историографии. С. 11.

См.: Шлегель Ф. Эстетика. Философия.Критика / Пер. с нем. М., 1983. Т. 1. С. 290-316.

Материал взят из книги «Вестник» (Аветисян С. С.)