К вопросу о взаимоотношениях между философией и гуманитарными науками

Гуманитарные науки в XXI в. – приоритетная область науч — ного развития и важный фактор человеческого существования, а потому исследование процессов, происходящих в самом гумани — тарном познании, а также его связей с философией является важ- нейшей задачей современной эпистемологии как философской дисциплины. Вопреки мнению о том, что для философии важно не специализированное знание, а обыденное познание и получае — мая на его основе картина мира, автор считает современные от — ношения философии и гуманитарных наук взаимно конститутив — ными. В данной статье эти взаимоотношения рассматриваются преимущественно на примере дисциплин филологического цик — ла. Усомнившись в правомерности онтологической и методоло — гической дихотомии наук о природе и наук о духе, автор создаёт положительный образ соотношения различных наук на основе представления об «открытой структуре», которое позволяет ана- лизировать одновременно и научные устремления гуманитарного познания, и его специфику. Вместе с тем познавательная модель

«открытой структуры» обеспечивает доступ к тем механизмам межъязыкового, межкультурного, межконцептуального перево — да, которые лежат в основе современных взаимодействий между философией и филологией.

Кристаллизация предметов и размывание границ

История взаимоотношений философии и науки давняя. Мож — но предположить, что на протяжении ряда веков шел процесс «от — почкования», отталкивания специальных наук от философии, при — обретения ими самостоятельности, хотя потом нередко возникали моменты возвратного внимания, направленного к философии, осо — бенно при решении тех или иных сложных теоретических вопро — сов. Древнегреческая философия была универсальна: она включа — ла в себя логику, физику с метафизикой, этику с эстетикой, бота — нику с географией и др. Естествознание Нового времени возникло в результате постепенного отпадения от философии (как «метафи — зики») отдельных областей познания природы: поначалу физики, затем химии и биологии; к середине XIX в. этот процесс, казалось, завершился. Однако примерно с 60-х гг. ХIX в. процесс отпочко — вания продолжился, распространившись на область того, что мы сейчас называем социальным и гуманитарным познанием, а на ру — беже XIX и XX вв. и затем уже в ХХ в. процесс теоретического са — моопределения различных областей гуманитарного знания пошел еще интенсивней. Об этом свидетельствовали, например, исследо — вания высшей нервной деятельности, возникновение психоанали — за, самоопределение лингвистики (у Соссюра и в других школах структурного анализа) и литературоведения («формальная шко — ла») и др. Однако это движение к обретению теоретической само — стоятельности гуманитарных наук не было однонаправленным. На каком-то этапе наметились и возвратные тяготения к философии, когда специальное знание стало строить собственную рефлексию, формулировать или хотя бы намечать философские вопросы, пре — жде всего о собственной научности и критериях ее обоснования. Эти вопросы задавали себе представители структурных подходов в гуманитарных науках, особенно во второй половине ХХ в.; в наши дни эту тенденцию можно отметить в психологии, социоло — гии, среди различных направлений когнитивизма, исследующих язык, сознание в корреляции с мозговыми процессами, и др.

За последние десятилетия эта схематика стала еще более не- однозначной. Можно проследить, как размывались границы между наукой и знанием, между наукой и ненаукой. Поначалу, когда нау-

ка – как абстракция и как реальность показалась слишком жесткой,

маловместительной, стали вводиться и выдвигаться на первый план иные формы знания – как реальности и феномена, несводимого к науке. Когда-то Фуко ввел «знание» как особый, самостоятельный предмет и разработал методологические основания новой дисци- плины – «археологии знания» (ср. «Археология знания», 1969). Внимание к смене неформализованных видов «знания» (в рамках эпистем, а затем и дискурсивных формаций) отличало концепцию Фуко от концепции Куна, основанной на анализе более упорядо — ченных познавательных форм научного естествознания («Струк — тура научных революций», 1962, 1970 – 2-е доп. изд.). В целом введение «знания» как особого эпистемологического предмета было, безусловно, позитивным сдвигом, направленным на расши — рение поля познания и одновременно детализацию его трактовки. Однако в итоге сложилась парадоксальная ситуация: предмет, име- нуемый «знанием», приобрел собственный эпистемологический вес и значение, тогда как «наука» нередко выступает теперь как закавыченная сущность, причем кавычки подчеркивают неопреде- ленность статуса этого понятия и недостижимость стоящих за ним идеалов. Историк, следящий за динамикой понятий, помнит: если в 1980-е гг. в качестве опорной культурной и мировоззренческой антитезы господствовала дилемма «сциентизм»–«антисциентизм», представлявшая два негативных полюса в отношениях к науке и ее социальной роли, то в наши дни, четверть века спустя, эта анти — номия попросту исчезла: сциентизмом подчас именуют все то, что позитивно нацелено на науку, а понятие антисциентизма вышло из употребления: перестав быть негативным полюсом в мировоз — зренческой раскладке сил, антисциентизм растворился в массе раз — нообразных проявлений интереса к принципиально ненаучному и иррациональному.

Размыванию всех и всяческих границ способствуют и про — цессы междисциплинарного обмена. В этих процессах, без — условно, есть свой эвристический потенциал, однако он не может проявиться в тех ситуациях (а их большинство), когда основания для сближения дисциплин и предметов остаются не — проясненными. Если посмотреть, например, на современное ли — тературоведение, то мы увидим, что за последние десятилетия его представители охотно именовали себя то культурологами, то философами, то историками. Интерес к культуре как интер-

текстуальному феномену, к элементам сконструированности и вымышленности в явлениях исторической, общественной, ин — теллектуальной жизни повсюду обнаруживал явления вездесу — щей «литературности». За последние десятилетия расправила крылья дисциплина, именуемая «сравнительной литературой» (comparative literature) и допускающая достаточно произвольное увязывание явлений: так, например, сопоставление стихов Брод — ского, фильма Пазолини и любого постмодернистского трактата выступает – в США, а теперь уже и во Франции – как вполне самодостаточная тема для докторской диссертации, причем ее раскрытие гораздо больше зависит от богатства ассоциаций и раскованности воображения, нежели от способности суждения и аналитических навыков. При этом беспредельно расширяют — ся общие рамки рассмотрения и одновременно отсекаются все конкретные контексты: сравнительная литература самозабвен — но плывет в потоке глобальных процессов, где гуманитарные науки тщетно пытаются соперничать с новыми технологиями коммуникации.

В свое время самоопределение гуманитарных наук было стимулом к философским размышлениям об их возможностях и пределах – особенно во французском структурализме, но также и в том, что позднее стали называть московско-тартуской шко — лой (МТШ). Однако эти рефлексивные процессы, особенно во втором случае, не были достаточно интенсивными, и в дальней — шем историки науки вполне обоснованно на это указали. Что же касается самых современных публикаций, будь то самих участников МТШ, ее заинтересованных наблюдателей или же более молодых историков (за последние годы появилось немало интересных публикаций, посвященных МТШ1), то приоритеты тех, кто об этом пишет, весьма далеки от эпистемологической рефлексии. Так, в яркой статье Виктора Живова2, а еще рань — ше – в знаменитой статье Бориса Гаспарова3, написанной им уже в эмиграции, смысловой акцент, прежде всего идеологи- ческий, исследователей не очень интересует, что реально было сделано в МТШ, каковы достигнутые ею научные результаты (даже если школа завершила свое существование, её результаты из-за этого не исчезают). Во главе угла для них – момент социо — прагматический, а не познавательный.

Что же касается философов, то в их среде возникла в чем-то аналогичная ситуация: при всем разнообразии позиций можно го — ворить о недостаточном внимании к тому, что в гуманитарном по — знании стремится быть наукой. Практически это означает, что вме — сто анализа работы с материалом, соотнесения его с реальностью, разбора каких-то методологических ходов внутри науки филосо — фы, подчас смело и безапелляционно, включаются в дискуссию, высказывая свои мнения по поводу того, чем они технически и содержательно не владеют, и запечатлевая в анализируемом мате — риале свои философские предпочтения. Тем самым на месте уже давно отвергнутой натурфилософии воздвигаются подчас те или иные метафизические формы «литературфилософии», в которой, в соответствии с вышеотмеченной тенденцией, на передний вы- ходит все то, что как можно дальше отстоит от науки и как можно ближе подходит к невыразимому, непредставимому, невербально — му, бессознательному, диаметрально противоположному науке по своим установкам и методам.

Нередко звучит и мнение о том, что наука как специализи- рованное знание потеряла свой престиж и должна потесниться перед обыденным знанием и повседневными практиками. Соот- ветственно философию побуждают прямо и непосредственно, вне зависимости от дисциплинарного знания оперировать таки — ми гуманитарными объектами, как язык, литература, сознание, общество и др. Представляется, однако, что философия и гума — нитарные науки на современном этапе взаимно конститутивны, т. е. существенны для взаимного самоопределения. Конечно, философ вправе интересоваться тем, как человек на обыденном уровне осваивает окружающий мир, постигает природу, учится пользоваться языком, однако этот аспект обыденного познания ни в коей мере не покрывает более широкую и сложную про — блему реального функционирования гуманитарных объектов. Разумеется, спорить о том, какое познание важнее – научное или обыденное – было бы по меньшей мере нелепо. Это вопрос не о приоритетах, но о разных формах познания, а также об областях их уместного применения. Важно было бы сопоставить резуль — таты того или иного же подхода, посмотреть, чтó каждый из них дает философии, а главное – постараться увидеть, куда они ведут, где мы оказываемся, если будем им следовать.

Материал взят из : Эпистемология вчера и сегодня — В. А. Лекторский