ГРЕЧЕСКАЯ «ВЕРА», ТУРЕЦКАЯ «ПРАВДА», РУССКОЕ «ЦАРСТВО»…: ЕЩЕ РАЗ ОБ ИВАНЕ ПЕРЕСВЕТОВЕ И ЕГО ПРОЕКТЕ РЕФОРМ

В статье предложена гипотеза о тождестве Ивана Пересветова и Ива — на Федорова. Показано, что проект реформ Пересветова составлен в русле утопической мысли начала XVI в. и в ряде положений развивает правовые традиции Великого княжества Литовского.

Ключевые слова: публицистика, Иван Пересветов, Иван Федоров, ре — формы в России, миграции в Восточной Европе, культурные контакты.

Во время церковной службы на праздник Рождества Богородицы в 1548 или 1549 г. в одном из кремлевских соборов сын боярский Ивашка Пересветов «доступил» царя Ивана IV и поднес необычную «челобитную», в которой помимо своих «обид и воло — кит» изложил «образцы» правления и путь к построению справед — ливого царства. Большая и Малая челобитные составлены в конце

1549 г., а остальные сочинения Сборника Пересветова – не ранее конца 1547 г. и, вероятно, также около конца 1549 г.1 Многолетнее изучение его взглядов так и не привело исследователей к согласию.

В нем обнаруживают верного царского холопа, критика российско — го государственного устройства, сторонника дворянской монархии, предвестника или идеолога в равной мере реформ Избранной рады и Опричнины, а также публициста, испытавшего в целом евро — пейское, а в частности – южно-славянское, румынское, польское, турецкое, греческое влияния, или же вполне релевантного москов — ского мыслителя, отразившего местные религиозные и политико- правовые представления. В общем, ничто не мешает при необходи — мости соединять эти тезисы между собой, и в ряде случаев именно так и создавались обобщающие интерпретации. Для нас главная трудность, как и в плодотворных дискуссиях рубежа XIX–XX вв.,

и в работах второй половины XX в., в том, чтобы понять, как рефор — маторские идеи Пересветова связаны с событиями того времени, к которому относятся его сочинения, и что общего между его идеями и идеями его ближайших современников.

Прежде всего, кем был Иван Семенович Пересветов? Он гордит- ся своим происхождением от Пересвета и напоминает царю в Боль — шой челобитной о службах Пересвета и Осляби – «своих пращур и прадед, как служили верно государем руским великим князем»2.

Говоря о литовском происхождении Пересветова, обычно имеют в

виду его слова о том, что он «приезжий» и что он «выехал»: «А яз на то же выехал, холоп твой, на твое имя царево во всем тебе, госу — дарю, верно служити, сколко Бог поможет»3. Эти высказывания не содержат никаких данных о том, где Пересветов родился и начинал службу4. В силе остается точка зрения Ю. А. Яворского, согласно ко — торой он мог быть и московитом, и литвином, и потомком москов — ских эмигрантов в Литве5.

Согласно Малой челобитной, Пересветов приехал с королев — ской службы в Москву и 11 лет не мог добиться повышения6. За него печаловался Ивану IV М. Ю. Захарьин, однако когда Захарьин умер, интерес к Пересветову пропал7. Добившись вновь внимания к себе, он предлагает создать отряд в 300 гусаров по венгерскому и польскому образцу. Репатриант вспоминает свой заграничный опыт и не скрывает восхищения: «Служил есми, государь, у угорского короля Въянуша, на Гусыни [Гусины] граде службу дворянскую на шесть коней, а имал есми, государь, на всякий конь по 7 [семи] зо — лотых на 12 [двенатцать] недель. А был есми, государь, там 3 [три] годы в полку с Федриком с Сопежничим [Сопежничиком]: было, государь, нас 300 [триста] дворян королевских, короля полскаго, а ездили есмя служити [нет] с королевскаго ведома [ведомо] к угор — скому королю. И [А] яз, государь, те щиты видел там гусарския с об — разца с макидонскаго»8. Это первое известное нам описание службы

королевского дворянина московского происхождения. Оно не рас-

ходится с тем, что нам известно о других московитах, служивших польскому королю.

«Шесть коней» – это нередкая, но сравнительно высокая циф — ра, которую можно встретить в польских реестрах конной службы. Срок службы – 12 недель, за которые наемник получает 7 золотых на каждого коня. Эти данные позволяют лучше представить усло — вия польско-литовской пограничной службы, о которых известно по реестрам Архива Войсковой Казны Короны Польской. Посколь — ку Иван называет себя дворянином Сигизмунда I, мы должны по — ставить вопрос о том, кем из лиц, получавших жалование за коро — левскую службу, мог быть Пересветов. Подробности его службы за

88

Греческая «вера», турецкая «правда», русское «царство»…

пределами России не подтверждены европейскими источниками, но выглядят правдоподобно. Он проводит с конца 1528 г. или на — чала 1529 г. 3 года «у угорского короля» Яна Запольяи «на Гусине граде», или в «Бузыне» – в Буде. Затем Пересветов служит в роте Фредерика-Федора Ивановича Сапеги – в числе 300 дворян Сигиз — мунда I. Еще потом – 3 года «с ведомо полского короля» на 7 конях и с таким же жалованием Фердинанду I Габсбургу в числе 500 ко — ролевских дворян во главе со старостой белским, гетманом Андреем Тенчинским – вероятно, племянником короля Сигизмунда I9.

Мы ничего не знаем о московитах, которые служили в ротах

Сапеги и Тенчинского. Однако королевские дворяне московско — го происхождения регулярно отправлялись на службу в Подолии Короны Польской для охраны границ от татар. В реестрах Архи — ва Войсковой Казны встречается только один московит с именем Иван. Он выступал на службу в Подолии в период с 1527 по 1538 г. и последний раз упомянут как получивший 20 золотых за службу с 2 конниками в реестре 1538 г.10 Эти цифры сходны с тем, что пи-

шет о себе Пересветов: 7 золотых за каждого коня. Как показыва-

ют примеры других московитов на польской королевской службе (В. С. Заболоцкий, А. В. Сарыхозин, О. Бахтияр Измайлов и др.), выезд из Трансильвании в Польшу или Литву не вызывал затруд — нений. Сигизмунд II в специальном письме попросил Заболоцко — го покинуть службу и отправиться на войну с Москвой11. Так что и

переход Ивана с 12-недельной службы у Запольяи на подольскую

службу под командование польских ротмистров не представлял бы трудностей. И показательны хронологические рубежи. Иван исче — зает из польских источников как раз в том году, когда, предположи- тельно, он появляется в Москве (около 1538 – начала 1539 г.).

В Малой челобитной Пересветов упоминает службы только трем монархам – Сигизмунду I, Яну Запольяи и Фердинанду I. Однако этим его служба не исчерпывалась. Как уже давно замечено, Боль — шая челобитная неоднократно обращается к «волоскому воеводе» Петру IV Рарешу, у которого Пересветов провел 5 месяцев в Сочаве по дороге в Молдавию12. Воевода никак не упомянут в Малой чело-

битной, видимо, потому, что в Малой челобитной Иван противопо-

ставлял свои московские беды европейской службе, и к Петру IV он не считал возможным применить выражение «службы богатыя». Согласно записи писца в сборнике 1753 г. из собрания Ю. А. Явор — ского, И. С. Пересветов побывал также в Греции и привез оттуда

«Александрию», а возможно, и другие «книжки»13. В любом случае в Малой челобитной перечислены лишь некоторые из приключений Пересветова, и можно предположить, что его будничные подольские службы не заслужили его упоминания наряду с какими-то еще.

89

К. Ю. Ерусалимский

Как воин-наемник, Пересветов совершил свободный выбор и покинул «королевския службы богатыя», на которых заработал де — нег и набрал трофеев. Возможно, он был приглашен из Москвы, от лица Захарьина или другого придворного и счел выгодными усло — вия своего перехода на великокняжескую службу. Сомнительно, чтобы после Стародубской войны королевский дворянин решился отправиться в Москву, не подготовив для этого почву. Вскоре по — сле того, как умер его опекун, поместье «от великих людей от обиды нарядили пусто», и «собинку» дворянин всю «изтерял, которую с собою вывезл из королевств, в моих, государь, обидах и в волокидах вся пропала», и спокойная жизнь обернулась конфликтами, судами и волокитой14.

Пересветов судился и предлагал проекты, которые не только об-

легчили бы жизнь таким же, как он, но и привели бы к реформам в Российском государстве. Нас здесь будет интересовать только один аспект его проектов – их связь с польско-литовскими политико — правовыми реалиями. А. А. Зимин подвел неутешительный и дей — ствительный до сих пор итог поискам в этой области: «В его сочине — ниях никаких прямых следов влияния польской публицистики мы не находим»15. Впрочем, принимая во внимание иносказательность

Пересветова, поиск в его сочинениях «прямых следов влияния», ви-

димо, был бы не лучшим решением проблемы их культурных кон — текстов16.

Во время церковной праздничной службы на Рождество Богоро- дицы (8 сентября 1548 или 1549 г.) Иван поднес царю «две книжки» с «речми государьскими» (так в Муз. сп.) или «речми царьскими» (так в Ол. сп.), которые вывез из-за границы в Москву. Не раз выска — зывались предположения относительно содержания этих «речей», в которых исследователи обычно искали высказывания по поводу правления московских великих князей или даже самого Ивана IV17.

Однако при такой интерпретации возникают непреодолимые труд-

ности. Зачем «приезжий» из Литвы дворянин 11 лет добивался возможности подать лично в руки великому князю его речи или речи о нем? Что менялось, если бы за него это сделали придворные? Кроме того, состав всех известных ныне сочинений Пересветова, да и смысл его челобитья, говорят о том, что предмет его беспокойств и усилий носит далеко не литературные черты. Ошибочным пред — ставляется понимание слова «речи». Иные перспективы истолко — вания открывает его литовско-русский омоним «речь, речи» (ср. польск. rzecz, rzeczy), который имеет широкую семантику и означает в различных контекстах вещь, предмет, вопрос, дело и др. «Госпо — дарьскими речми» Пересветов мог считать рассуждения по вопро — сам первой важности для господаря, то есть по вопросам политики.

90

Греческая «вера», турецкая «правда», русское «царство»…

Политический трактат с предложениями внести изменения в по — литический строй, наставить политика на путь правильного, спра — ведливого управления, был весьма распространенной литературной формой в то время в Европе. Достаточно вспомнить универсальные политические проекты вроде «Государя» Н. Макиавелли, «Утопии» Т. Мора и ее рефлексов в «Гаргантюа и Пантагрюэле» Ф. Рабле или более позднюю «Республику» Ж. Бодена.

Идеал ученого воина был импортирован Пересветовым из Ев — ропы, где «у турского царя по триста тысящ ходит против недругов ученых людей храбрых»18. В первой половине XVI в. в европейских

университетах нередко учились польские и литовские шляхтичи.

Сотни выходцев из русских земель получили университетское об — разование. Однако для московита университетская начитанность была явлением исключительным. Власти Великого княжества Мо — сковского видели в изучении европейских языков лишь стезю ку — печества и дипломатической службы, не придавали значения уни — верситетскому образованию при назначении на государственные должности, не поддерживали театральных дискуссий между интел — лектуалами и, в целом, начинаний, предполагавших освоение систе — мы знания, выработанной в католическом мире.

Пример, выбивающийся из общего ряда, представляют Лыко — вы, попавшие в плен во время осады Стародуба. Они были приняты Сигизмундом I и оставлены при дворе, где король «доктором своим повелел их научити шляшецких наук и языку римскому». Вернув — шись на родину, Иван получил выразительное прозвище «Лях» и погиб в Ливонии, а Михаил был в годы опричнины убит по приказу царя вместе со своим племянником, ездившим «на науку за море во Германию»19. Для православного цицеронианца А. М. Курбского

ученый борец с тиранией Лыков был воплощением гражданского

идеала. Однако похвальные слова ученого московита второй поло — вины XVI в. лишний раз доказывают, что приведенный им пример для подражания был далек от обычной жизни.

Подтверждением слабого интереса московитов к высшему евро — пейскому образованию могут служить имматрикуляционные запи — си о происхождении студентов в университетских реестрах. Рынок интеллектуальной «силы» в ее европейском понимании в России был ничтожен по сравнению с Литвой, где в первой половине XVI в. проходило обучение в одном только Краковском университете 173

«литвина» из числа мещан и в меньшей степени шляхты; при этом число литвинов в общем числе студентов за тот же период составля — ло около 1%20. На сегодня известен только один московит, который

обучался в Короне Польской в первой половине XVI в. В 1529 г.

в Краковский университет был зачислен Иван Федоров из Фетко-

91

К. Ю. Ерусалимский

вичей («Joahannes Theodori de Phyetkowycze»), идентичный Ивану Федорову Московиту («Joannes Thodorus Moscus»), который стал бакалавром свободных искусств в 1532 г. и, по предположению Е. Л. Немировского, упоминался еще два года под именем «Федор». Если И. Федоров и был выходцем из Литвы или Короны, его про — исхождение «Moscus», согласно устойчивой традиции польско — литовской этнографии, было показателем того, что он долгое время находился в московском подданстве или происходил из земель, ко — торые на время его приезда в Корону Польскую и Великое княже — ство Литовское были под властью Москвы. Студент Краковского университета Иван Федоров был московитом, и это был показатель не только предыдущего и, возможно, настоящего подданства, но и знак того, что «Фетковичи» (или «Петковичи») может быть указа — нием на местность в составе Великого княжества Московского, по названию которой образован второй элемент в имени Ивана Мо — сквитина21.

Период обучения Ивана Моска в Кракове покрывается тем вре-

менем, когда на службе в Подолии регулярно выступал московит Иван и когда королевский дворянин Иван Пересветов служил в Ев — ропе трем королям. Тождество Ивана Пересветова и Ивана Федоро — ва является чистой догадкой, но для нее нет никаких препятствий:

30- или 40-летний ученый шляхтич и разорившийся московский дворянин исчезает из источников до того, как появляется дьякон кремлевского храма Николая Гостунского и печатник, бежавший в

1566 г. в Литву и умерший во Львове 5 декабря 1583 г.

В ящике 143 Царского архива хранился «черный список Иваш — ки Пересветова да Петра Губастого». Мы не располагаем сведения — ми не только об И. Пересветове, но и о П. Губастом. А. А. Зимин от — метил детей боярских «Губастых» в московских источниках XVI в. и пришел к выводу, что это было распространенное прозвище22.

Д. Н. Альшиц обнаружил имена Ивана и Дмитрия Губастых в «Спи-

ске опричников» 1573 г. и предположил, что они сыновья того са — мого Петра Губастого, который упомянут в 143-м ящике Царского архива. На это допущение надстроено еще одно, призванное объ — яснить выдвижение в опричнину предполагаемых сыновей Петра:

«Он, несомненно, был пожалован царем и продолжил свою службу. Иначе его сыновья Иван и Митя не оказались бы на почетной служ — бе в опричнине»23. Этому П. Губастому Д. Н. Альшиц приписывает

составление от лица Ивана Пересветова челобитий в 1538 и 1549 гг.,

тогда как другие сочинения, написанные от имени Пересветова, он атрибутирует Ивану Грозному и Сильвестру (Большую челобит — ную) и А. Ф. Адашеву (Сказание о Магмет-салтане). Аргументы в пользу всех этих атрибуций весьма ненадежны, как не доказано и

92

Греческая «вера», турецкая «правда», русское «царство»…

происхождение И. и Д. Губастых «Списка опричников» от П. Губа — стого Царского архива.

Критикуя А. А. Зимина и других коллег за невнимание к «Спи- ску опричников», Д. Н. Альшиц упустил из вида наблюдения А. А. Зимина о существовании других московских Губастых за пре — делами «Списка опричников», а также его предположение о том, что «черный список» Пересветова и Губастого в Царском архиве яв — лялся не литературным текстом, а следственным делом. Я. С. Лурье поддержал вывод Зимина о том, что Пересветов и Губастый были подвержены репрессиям и потому не отразились в других источни- ках24. Однако еще две возможности должны приниматься во внима-

ние – Пересветов и Губастый могли бежать за границу и выступать

в источниках под другими именами. Обе эти возможности позво — ляют предположить, что в Царском архиве под «черным списком» И. Пересветова и П. Губастого подразумевалось дело о побеге Ива — на Федорова и Петра Тимофеевича Мстиславца, что не исключает и хранения сочинений Пересветова в архиве царя. Аналогией мо — жет служить Первое послание А. М. Курбского Ивану IV, которое, согласно описи, было присоединено к следственному делу о побеге Курбского. Благоприятен для нашей версии также тот факт, что по — бег значительных кремлевских мастеров Ивана Федорова и Петра Мстиславца в Литву больше никак не отразился в описи Царского архива.

Возможность тождества Ивана Пересветова и Ивана Федорова, конечно, нуждается в систематическом сравнении их сочинений. Пока между их литературными корпусами можно отметить лишь косвенные сближения. Прежде всего, оба автора признают царский титул Ивана IV. Для Пересветова – это центральный предмет об — суждения, поскольку сборник его текстов содержал наставления нововенчанному царю, вставшему в один ряд с македонскими, рим — скими, византийскими, а также с «царями» Священной Римской, Османской и Валашской империй. В Острожской Библии царский титул Ивана IV звучит, по меньшей мере, вызывающе для диплома- тического этикета Речи Посполитой, однако допустимо для слуги православных магнатов Великого княжества Литовского и эми- гранта, близкого к А. М. Курбскому и Артемию. Проект Пересветова сходен в ряде позиций с оценками преобразований Избранной рады в сочинениях А. М. Курбского, тогда как литературные параллели между Львовским Апостолом 1574 г. и текстами Курбского вырази — тельно дополняют наши сведения о знакомстве князя с львовски — ми печатниками и его участии в подготовке Острожской Библии. В этом смысле Курбский – связующее звено между Пересветовым и Федоровым. Драматичные жизненные обстоятельства сблизили

93

К. Ю. Ерусалимский

взгляды Пересветова на «вельмож» и Федорова на его «начальни — ков, священноначальников и учителей» в России. Взгляды Пере — светова, как отмечали В. Ф. Ржига, А. И. Клибанов, А. А. Зимин, были на грани еретических и могли восприниматься в Москве как ересь. В послесловии Федорова к Львовскому Апостолу говорится, что «начальники» и прочие его гонители в Москве «зависти ради» приписывали ему именно «многия ереси». Препятствием для пред — положения о тождестве Ивана Федорова с Иваном Пересветовым могло бы послужить вероятное несходство в их социальных стату — сах. Однако это препятствие мнимо, поскольку оба Ивана испыта — ли серьезные жизненные потрясения, менявшие их место в обще — стве. Пересветов – воинник, сын боярский и землевладелец, но – разорившийся незадолго до 1549 г. Федоров же, если признать его тождество с Иваном Московитом из Краковского университета, на начало 1530-х годов – мещанин или шляхтич, с 1550-х годов – цер — ковный служащий, печатник, а с 1566 г. – слуга литовских магнатов, печатник, монастырский урядник, в последние годы жизни – львов — ский мещанин. Пересветов провел несколько месяцев в Молдавии при дворе царя Петра Рареша. Иван Федоров также был ангажиро — ван в имущественные и культурные связи с Молдавией и Сербией и около июня 1577 г. – марта 1579 г. ездил на Балканы. При всей витиеватости общественных путей каждого из них эти пути совме — стимы.

Сборник Пересветова содержит немало следов польско — литовского культурного влияния. Он обращен к московскому царю и митрополиту на языке условностей и аллегорий, содержит аллю — зии на круг чтения по программе семи свободных искусств, выдер — жан в жанре ученых диалогов. Такой диспут, перенесенный в пер — вый год царствования Ивана IV, звучит финальным аккордом Ска — зания о Магмете-салтане25. «Греки», то есть обобщенно – восточные

христиане, «спираются» с докторами «латынския веры». Православ-

ные и католики приходят к согласию, что в царстве должно быть единство «веры» и «правды»26. Вероятно, спор происходит на тер — ритории Польско-Литовского государства, поскольку в следующем за диспутом в сборнике Пересветова Первом предсказании фило — софов и докторов говорится о том, что споры происходят «в Литве». Большая челобитная также претворяется словами о заключенных в ней суждениях греческих философов, латинских докторов и воево — ды Петра Валашского, а Второе предсказание философов – ссылкой на мудрых философов в Литве27. В таком случае литовским право-

славным вложено в уста признание соседней с ними России един-

ственным в мире православным царством, куда должны вернуться божественные святыни, забранные на небеса из Константинополя

94

Греческая «вера», турецкая «правда», русское «царство»…

и Иерусалима. Поучение, оформленное в предсказание, заканчива — ется выразительным обещанием о взятии и крещении Иваном IV Казани.

Факт обращения писателя с посланием к московским властям, помимо личных мотивов автора, открывал неожиданную для Мо — сквы перспективу, в которой царь должен был почувствовать себя меценатом на манер Михаила Кезгайло, Яна Гаштольда, Яна Ла — ского. Интеллектуальные турниры были неотъемлемой частью польско-литовских магнатских дворов, а их проведение считалось признаком процветания, тем более что дискутанты не только забав — ляли своих покровителей спорами, но и содержались в их домах как воспитатели и советники. В духе римской риторической традиции Иван выбирает для своих посланий исторических героев, которым вкладывает в уста фиктивные речи, прикрывая свои идеи их авто — ритетами. Герой Пересветова турецкий султан по имени Магмет — салтан возникает, видимо, в подтверждение тревожной для русских земель того времени максимы о том, что победитель всегда прав. Служба московита в королевских ротах пришлась на годы ошело — мительных успехов Сулеймана Великолепного в восточной Европе: им были взяты Белград, Родос, Буда, тогда же в битве под Мохачем погиб король чешский и венгерский Людвиг Ягеллон, а еще через три года османы осадили Вену. Могущественный враг христианско — го мира вызывал страх и не мог не вызвать восхищения и уважения своими успехами. Всех европейских правителей, в чьем распоряже — нии оказывался Пересветов, объединяли турецкая угроза и раздел Венгрии после битвы под Мохачем. Вместе с тем, как уже отмеча — лось исследователями, добродетельный османский мудрец служит для публициста ориентиром вслед за ранним польско-литовским, и шире – европейским ориентализмом, с тревожной поспешностью осваивающим турецкие политико-правовые, военные, социальные и бытовые устои.

Наши наблюдения подводят к выводу о том, что Пересветов по — лучил университетское образование и привлекал знакомых ему ав- торитетных авторов не только в доказательство своей правоты, но и в знак своей европейской учености28.

Это заставляет нас обратиться к вопросу о религиозности

И. С. Пересветова. Образ Магмет-салтана, конечно, не говорит на — прямую о туркофилии автора и, прежде всего, позволяет ему из — бежать явных внутрихристианских параллелей, а тем самым – по — дозрений в подражании. Тем не менее эти параллели должны были бросаться в глаза. Пересветов выступил за равенство воинских лю — дей между собой, против рабства в их рядах, за их право на откры — тый суд. В Польско-Литовском государстве это были ключевые до-

95

К. Ю. Ерусалимский

стижения шляхты со времен Кашицкого статута и Кревской унии. В отношении «веры» литовский образец терял свою привлекатель — ность: ограничения Городлянской унии в занятии высших государ- ственных должностей в Великом княжестве Литовском для право — славных сохранялись в силе29.

И все же московит-наемник, заставший польско-литовский мир в конце 1520-х годов и в следующем десятилетии, мог увидеть царство, в котором уже принимались акты веротерпимости между православными и католиками, а «вера» была защищена «правдой». Идеал объединения православных и католиков декларирован в Ли — товском Статуте 1529 г. и осуществлен в распределении высших государственных должностей («дигнитарств») между представите — лями обеих ветвей христианства. Для православного Пересветова, служившего королю-католику, цитирующего астрологические аль — манахи и приводящего в качестве образца для подражания главу му — сульманского мира, «вера» была лишь конфессиональным целым. Она выражалась в категориях православие, католицизм, ислам и т. д. Восточное, греческое христианство для него – истинная вера, кото — рую раньше защищали греки, а ныне – московский царь. Вместе с тем он понимает, что сами греки после падения Константинополя вынуждены защищать ислам. Многим из них приходится посту — питься своей верой. За этим фактом Пересветов не видит вероот- ступничества, такая категория в его проекте распространяется лишь на тех, кто покидает свою веру, клятвенно обязавшись ее защищать. Более того, в сочинениях Пересветова мы не найдем выпадов ни в адрес ислама как конфессии, ни в адрес реформационных версий христианства. Он не видит опасности для Османской империи в ее конфессиональном разнообразии. И наоборот, истинная вера не спасла от крушения Византию.

Пограничное с Россией Великое княжество Литовское испы — тывало, как уже говорилось, не менее острые проблемы религи — озной идентичности. Понятие веры-конфессии для религиозно — политических реформ последних Ягеллонов было не данностью, а болезненной проблемой, которая в условиях сближения между Короной Польской и Великим княжеством Литовским требовала неотложных решений в направлении религиозной толерантности. Говоря образным языком Пересветова, если бы «Бог любил веру», уния никогда бы не осуществилась. Для Москвы первых лет прав — ления Ивана Грозного слова о соотношении веры и правды звучат необычно, что и позволило В. Ф. Ржиге, А. А. Зимину и А. И. Клиба- нову говорить о «еретических утверждениях» публициста. Для того европейского контекста, в котором сочинения Пересветова находят множество параллелей, ничего нет удивительного и парадоксально-

96

Греческая «вера», турецкая «правда», русское «царство»…

го в словах: «Бог не веру любит – правду»30; «Коли правды нет, то

[ино] и всего нет [нету]»31.

Понятие «правда», как вскользь отмечалось многими иссле — дователями, встречается в сочинениях Пересветова в одном ряду с понятием «праведный суд». А. Л. Юрганов обнаруживает в древ- нерусских памятниках понятие «правда» в значении законность, справедливость, справедливый суд, однако больше внимания уделя — ет тем значениям, которые сближаются с кругом значений понятия

«вера». Семантику «правды» в сочинениях Пересветова исследова — тель проясняет на фоне памятников церковного круга32. А. В. Кара-

вашкин видит близость ведущих богословских и эстетических ка-

тегорий Пересветова к идее Божественного света Христовой прав — ды33. Вместе с тем в работах В. Ф. Переверзева, Н. М. Золотухиной, А. Л. Юрганова, А. В. Каравашкина показано, что диспропорция между «правдой» и «верой» не входит в идеал Пересветова, как по — лагали Я. С. Лурье и А. А. Зимин, а является для публициста XVI в. нарушением первоначальной гармонии.

У понятия «правда» в сочинениях И. Пересветова есть, на наш взгляд, узкое контекстное значение. Оно коррелирует с «праведным судом»34, справедливыми судьями35, верностью крестному целова-

нию36. Петр Рареш, согласно Большой челобитной, говорит: «Бог

помогает не ленивым, но кто труды приимает и бога на помощь при — зывает, да кто правду любит и праведен суд судит: правда богу сер — дечная радость, а царю великая мудрость»37. Единство «правды» и

«суда» не ограничивается их появлением в общих контекстах, эти понятия служат обозначением единого комплекса значений. В то же семантическое поле попадает праведное деяние, благодеяние, пра — ведный поступок.

Вне судебной темы звучат слова, которые Пересветов приписы — вает московиту на службе у Рареша Василию Мерцалову: «Вера, го — сударь, християнская добра, всем сполна и красота церковная вели — ка, а правды нет [нету]»38. Образ Христа, возникающий в следующих

затем словах волосского воеводы, служит, впрочем, чтобы показать,

что Высший Судия защищает те царства, где есть «правда». Это за — ставляет отказаться от идеи о том, что высшая правда воплощена в Христе. Он лишь ее защитник и защитник тех, кто ее придержива — ется. В ином случае парадоксально звучали бы слова: «Помилуй, го — споди, веры християнския от неправды их [вместо от неправды их читается тоя от неправды]»39. Трудно себе представить, что автор

признает в Христе высшую правду и при этом обнаруживает «не-

правду» в «вере християнской». Слова о соотношении веры и прав — ды служат аллюзией на Иак. 2:26.

97

К. Ю. Ерусалимский

Однако разведение божественной справедливости и земной

«правды» было редкостью не только в церковно-правовом дис — курсе времени Ивана Грозного, но и в целом в российских текстах XVI–XVII вв. Иосиф Волоцкий, к примеру, парировал выпады ар- хиепископа новгородского о «мирских» и «небесных» судах фразой

«всякая правда бывает по свидетельству божественных правил»40. Современник Пересветова Зиновий Отенский упоминал Осман — скую империю в связи с соотношением «веры» и «правды» и был убежден, что Христос «востанет» и «суд и правду сотворит»41. Думаю, Зиновий видит в Христе не защитника, а источник «прав — ды». В этом смысле Закон уподобляется Закону Божьему, а постро — ение справедливого царства равносильно приближению царства земного к Царству Небесному. Мысль Пересветова движется в ином

направлении.

Речь не идет о построении небесного Царства, Града или Импе — рии, а лишь о «переносе империи», который означает для Пересве- това прежде всего «перенос справедливости»42. В близком для него

литовском контексте идея о правде как щите веры возникала неза-

долго до появления его сочинений. В Похвале Сигизмунду I Ста — рому, составленной по случаю выхода Литовского Статута 1529 г. воеводой виленским О. М. Гаштольдом или, как недавно установ — лено, писарем господарской канцелярии Богданом Михайловичем Семашко43, создание кодекса законов сравнивается с принятием

христианства, так как Ягайло и Витовт «с поганства навернули к

вере христианскои, але водле Писма Светого хрестианского, вера без вчинков мертва есть». Крестители, по мнению панегириста, до — пустили оплошность, когда обращали Литву в христианство. Они не научили, как его защищать, «прав нам не дали, чимбыхмо ся мели справовати, яко ся хрестиане справують». Это упущение устранил король Сигизмунд I, утвердив Литовский Статут44. Семашко, как

и Пересветов, объясняет правовые нововведения в Литве необхо-

димостью воссоединить «веру» с живительными для нее «права — ми». «Права» должны защитить христианскую «веру» в молодом христианском государстве, и позднее у московского писателя идея распространить «правду» на все «царство», видимо, была призывом реформировать российский суд с помощью нового свода законов. В словах Похвалы, как и позднее у Пересветова, нет явного акцента на том, католичество или православие нуждалось в защите. Первым крестителем Литвы следовало признать Ягайло Ольгердовича, ина — че говоря, короля-католика Владислава Ягелло. Однако появление в паре с ним в словах воеводы виленского великого князя литов — ского Витовта Кейстутовича было равнозначно приглашению пра — вославных к объединению с католиками под покровом общего для

98

Греческая «вера», турецкая «правда», русское «царство»…

всех христиан закона. И не менее значимым представляется, что Се — машко цитирует в законодательном контексте слова Иак. 2:26 «вера без вчинков мертва есть» и признает единственно допустимым дея — ние, соответствующее «правам», и таким образом, видит защиту для веры только в деяниях, соответствующих закону.

Пересветов в своей утопии воспроизводит ход мысли литовских законотворцев и приводит в его защиту те же библейские контексты. В момент его обращения к царю с челобитными и, видимо, сопрово — ждавшими их прочими текстами Сборника в Москве велись рабо — ты по созданию нового Судебника. Отличия Судебника Ивана IV от предшествующего свода законов России в ряде случаев находят параллели в сочинениях И. С. Пересветова. Незадолго до принятия Судебника Ивана IV он предложил не обращать в холопы воинов царя (ср. Судебник 1550 г., ст. 81). Челобитчик требовал повысить культуру суда и строго наказывать судей за невнимание к истцам. Суровая ответственность судей за игнорирование «жалоб» в про — екте Пересветова получает развитие в ст. 7 Судебника Ивана IV, расширяющей соответствующие нормы ст. 2 Судебника Ивана III. По-видимому, новшество является отголоском положений Статута

1529 г. о праве истца на апелляцию. Институт крестного целования и родственная средневековым ордалиям практика «Божьего суда» вызвали критику со стороны европейских современников Пере — светова. Так, С. Герберштейн опускает в своем пересказе Судебника Ивана III статьи, касающиеся «поля и поединка», и упоминает их обобщенно, после изложения остальных разделов (не считая ст. 4, где он опускает слова «а досудятся до поля» и упоминает только

«locus duelli», «platz des Khampfs»)45. Пересветов «предсказал» но — вую по сравнению с Судебником 1497 г. ст. 25 Судебника 1550 г.

об обязательстве крестного целования по каждому пункту при двойном обвинении. Это была норма, известная европейскому пра — ву, в том числе отразившаяся в Статуте. Его же призыв отказать — ся от крестоцелования двух сторон был выпадом в адрес практики

«поля» российского права. Литовский Статут допускал целование креста только одной из сторон по постановлению суда или жребию. В Судебнике оговаривалась подобная норма в отношении инозем — цев на царской службе. Наконец, Пересветов предлагал усилить от — ветственность за государственную измену, и это предложение мог — ло получить развитие при переработке ст. 9 Судебника Ивана III в ст. 61 Судебника Ивана IV.

Источником «правды», согласно Пересветову, является Бог, а ее воцарение на земле – дело рук людей разных конфессий. В этом тезисе сформулирован идеал веротерпимости, о котором мы уже го — ворили. Может быть обнаружена здесь и идея «светской» законно-

99

К. Ю. Ерусалимский

сти, юридическая концепция «правды». Подобные тенденции к ко — дификации светского законодательства и утопическому юридизму наметились в Европе на рубеже XV–XVI вв.46 Польская правовая система в первой половине XVI в. заметно расходилась с литовской. С 1504 г. канцлер и подканцлер должны были цензурировать акты королевской канцелярии на предмет их соответствия коронному праву. Расхождения между идеологами Статута и современными им польскими публицистами С. Ожеховским, А. Фрыч-Моджевским были вызваны убежденностью последних в главенстве закона над волей суверена. Эта идея препятствовала унификации польского права и выражалась в том, что король считался не источником за — кона, а лишь важнейшим из его блюстителей, тогда как решения о государственном управлении формулировались в сеймовых кон — ституциях.

Для российского политико-правового контекста литовский пример был более приемлем. Поиск границ между светским и цер — ковным не был новшеством для правоведческого дискурса XVI в., в том числе в России. Мирское «градское дело», согласно современ — нику Пересветова Ф. Карпову, нуждается в «правде», без которой невозможно никакое «гражанство». Под «правдой» Карпов пони — мает справедливое воздаяние мирского суда. В сходном значении высшие церковные иерархи использовали понятие «градского за — кона» или «градского дела», передавая судебные дела на рассмо- трение светской власти со словами «в том ведает Бог да государь». Концепция В. Филиппа о «чисто светском» характере «правды» в сочинениях И. С. Пересветова была принята А. А. Зиминым и под — вержена критике А. Л. Саккетти47. Как представляется, осмысление

«правды» как светского юридического начала происходило не за

счет снятия богословских подтекстов права, а за счет расширения нецерковной юрисдикции права.

Положительный образ Османской империи в челобитье Пере — светова не был вызывающим для московских современников. Не — верные, разрушившие восточнохристианскую империю, осуще — ствили гнев Божий над вероотступниками и укрепили правосла — вие, в этом смысле выступив не разрушителями, а наоборот, спаси — телями христиан. По словам псковского теоретика Филофея, «еще убо агарины внуци греческое царства приаша, но веры не повре — диша, ниже насилствуют греком от веры отступати»48. Мудрость

«Магмет-салтана» проявилась в утверждении праведной веры, что

привело к возвращению греков в лоно православия, но на сей раз лишенного симфонии со светской властью. Для России это озна — чало, что единственное православное царство находится в Москве, а подлинная вера господствует в двух царствах из трех, в бывшем

100

Греческая «вера», турецкая «правда», русское «царство»…

втором и в реальном третьем Риме. Османский образец для им- перского строительства был метафорой, в которой, как в губке, было собрано все самое передовое в светской сфере. Власть сул — тана была для московитов светским идеалом, она внушала мысль, что возможно светское преобразование, светская справедливость, светская война и т. д., и это разделение конфессиональной «веры» и светской «правды» не нанесет ущерба ни духовной, ни мирской жизни.

Как мне кажется, в этом направлении и следовало бы развить концепцию заимствований В. Ф. Ржиги и ответить на призыв А. А. Зимина искать «прямое влияние» польско-литовской пу- блицистики на московского европейца середины XVI в. Проект И. Пересветова вписывается в идею О. М. Гаштольда (Б. М. Се — машко) и содержит выразительные литовские коннотации. Ши — роко понятая Пересветовым христианская религиозность, которая не выражена четкими конфессиональными рамками и о которой может рассуждать правоверный мусульманин Магмет-салтан, за — щищена «правдой», под которой, как мы видели, в челобитных и других текстах сборника понимается праведный и равный для всех суд, светский закон, служащий гарантией того, что правед — ная вера приведет к праведным поступкам. Пересветов предстал перед своими московскими современниками ученым с европей — ским образованием и заграничными рецептами. Его сборник по — гружает реальность в утопию, соединяющую то, что даже его со — временникам могло казаться несочетаемым. Гармония между

«правдой» и «верой», в его понимании, должна была не только укрепить или реформировать Российское царство. Его проект был рассчитан на государство, в котором митрополит может продол — жить деяния патриарха Анастасия (Афанасия), а молодой царь – вернуть при помощи митрополита святыни Христа с небес на землю и тем самым сгладить ошибки Константина Палеолога. Идеал крестового похода уступил новым амбициозным чаяни — ям. Иерусалим и Царьград более не требовалось отвоевывать у Османской империи, арабов, ислама, безбожных агарян и т. д. Их нужно было вернуть на землю после того, как Христос забрал их в 1453 г. Родство Третьего Иерусалима Пересветова с Третьим Римом Филофея и самодержавным проектом, получившим разви — тие в правление Избранной рады, а особенно после нее, может быть прослежено, помимо общих тенденций современной Пересветову и Филофею мысли, в их близости к европейской утопии49.

101

Материал взят из: Научный журнал Серия «Филологические науки. Литературоведение и фольклористика» № 7(69)/11