ГЕНДЕРНАЯ СПЕЦИФИКА АКАДЕМИЧЕСКОЙ КОММУНИКАЦИИ: ИССЛЕДОВАНИЯ В РУСИСТИКЕ И ГЕРМАНИСТИКЕ

Несмотря на свою более чем полувековую историю, исследование роли гендера в коммуникации все еще страдает от недостатка эмпирических исследований [1; 2]. Обращение к гендерным аспектам профессиональной коммуникации, в частности, к дискуссиям в академической среде, обнаруживает еще более сложную картину, поскольку академическая среда в целом представляет собой весьма «закрытое общество» [3; 4]. Тем не менее, исследования постепенно продвигаются вперед, и сегодня появилась возможность сравнить результаты, полученные в 90-е годы ХХ века немецкими учеными в ходе выполнения проекта «Kommunikative Konfliktpotentiale zwischen Frauen und Männern» (Потенциальные коммуникативные конфликты между мужчинами и женщинами. Перевод наш. — А. К.) [3; 4; 5; 6], и результаты изучения гендерной специфики согласия/несогласия в устной научной дискуссии, полученные в первом десятилетии XXI века при реализации

руководимого автором статьи проекта «Научные основы профессиональной институциональной коммуникации» [7; 8; 9; 10].

Все исследования носят индуктивный, эмпирический характер, базируются на включенном наблюдении и общих социолингвистических принципах изучения коммуникативного поведения. Поскольку немецкий проект осуществлялся десятилетием раньше, в российском исследовании применены некоторые методологические положения, разработанные немецкими исследователями. Оба проекта, таким образом, построены на сходных методологических основаниях:

1. Гендер рассматривается в свете конструктивистских идей как категория социального, а не индивидуального порядка [11. C. 139].

2. В свете теории коммуникативной адаптации гендер признается параметром переменной интенсивности, действующим в совокупности с иными параметрами социальной идентичности: гендерно предпочтительные стилевые формы имеют вероятностный характер и встречаются лишь внутри определенного вида или жанра коммуникации, в рамках которого представители того или иного пола

проявляют тенденцию к выбору определенного речевого действия.

Поиск постоянной гендерной специфики коммуникативного поведения, распространяющейся на все контексты, не считается правомерным [3].

3. Признание контекстной обусловленности того или иного коммуникативного действия при анализе гендерной специфики институционального общения.

4. Проведение собственно гендерного анализа на завершающей стадии исследования. Необходимым предварительным этапом работы становится описание общих условий протекания коммуникации.

5. Признание правомерности и необходимости качественного

(интерпретативного) анализа1.

1 Х. Коттхофф видит недостаток количественных исследований в том, что аналитические категории в таких работах остаются слишком широкими и неопределенными. Автор скептически относится и к исследованиям, не учитывающим специфику контекста при количественном анализе тех или иных дискурсивных феноменов [11. С. 142].

Институциональные особенности дискуссии

Объект и предмет исследования сходны в обоих

рассматриваемых случаях. Немецкий проект исследует академическую коммуникацию в институциональном фрейме

«университет», русский — в институциональном фрейме «научная конференция»1. В фокусе внимания находится гендерная специфика выражения согласия/несогласия (С/НС) и ее коммуникативно — прагматическая значимость2.

В характере и условиях протекания немецкого и русского институционального общения обнаруживается сходство:

1. Степень выраженности речевого поведения тесно связана с закрепленностью различных формальных/институциональных структур.

Типичная официальная профессиональная коммуникация часто укладывается в рамки модели: доклад – официальное открытие дискуссии – критика доклада – ответные возражения.

В российском исследовании обнаружена «асимметрия прав» докладчика и участника дискуссии: первый находится в более жестких рамках. Институциональность ситуации накладывает большое количество ограничений на поведение докладчика, однако зафиксированы нарушения институциональных рамок фрейма

«научная конференция», что свидетельствует о его нежестких границах (подробнее о фактическом протекании научной дискуссии см. [8]).

2. В институциональном контексте несогласие не только служит деловому обсуждению темы, но и представляет собой инструмент создания и поддержания статуса/ социального престижа [3].

3. «Косвенность» критики, завуалированность истинных

намерений критикующего является главной особенностью выражения несогласия в профессиональной академической среде. При общем доминировании стратегии неконфронтативности выявлен ряд тактик, служащих для ее реализации [7]:

1 Поскольку российское научное сообщество на конференциях в значительной мере определяется именно академической средой, сравнение в целом представляется правомерным: изучены дискуссии на семи научных форумах гуманитарной направленности, проходивших в вузах г. Москвы в период с 2005 по 2006 гг.

2 Феномен С/НС рассматривается широко и включает такие речевые акты, как полное и частичное, прямое и косвенное согласие, похвалу, совет, порицание, критику, ответ на

критику и т. п.

1. Тактика маскировки и смягчения критики.

2. Тактика предвосхищения критики.

Тактика маскировки несогласия особенно актуальна для начальной фазы критического высказывания. Репертуар различных средств маскировки несогласия широк и во многом совпадает в немецкой и русской академической коммуникации. Отмечают:

1. Вопросительную форму конструкций [3] / Квазивопросы [7].

В отдельных случаях соблюдается только синтаксическая форма вопроса:

Вот у меня такой вопрос// Вот все/ что вы говорили о русском языке на примере «Евгения Онегина»/ наверно можно сказать про любой другой язык//

Ich hab da nun mal `ne kurze Frage

2. Особенности интонирования (паузы, уверенный/неуверенный

тон, частотность минимальных высказываний (mmm, hm,)

(рассмотрены Б. Барон [3]).

В русской коммуникации интонирование помогает превратить маркеры неуверенности в противоположные (используется чаще мужчинами).

3. Определенный набор лексических и стилистических средств:

— инициальная похвала:

“Скажите, пожалуйста/я наверное чего-то не понял/ вот в вашем очень интересном выступлении/…;

Also, ich fand ganz faszinierend, was Sie vorgetragen haben, Frau Kollegin/«Итак, я

считаю Ваш доклад весьма увлекательным, уважаемая коллега»;

— демонстрация неуверенности [3]/применение модальных

формул неуверенности [7]:

“Ich habe das Papier leider erst seit kurzem in der Hand, so dass ich mich vielleicht nicht ausreichend einlesen konnte” /«Я, к сожалению, только недавно получил/а текст, так что не смог/ла, вероятно, до конца вчитаться, но…»;

Д. Может быть/ у меня другие информанты были//.

— ирония (отмечается только в немецком материале);

— несогласие под видом уточнения (отмечено только в русском материале);

— выражение совета (отмечено только в русском материале для

лиц с высоким внешним статусом).

В российском академическом общении отмечается тактика предвосхищения критики, которая является превентивной мерой против ожидаемых возражений, т. е. несогласия. Так, выступление может начинаться словами:

Я прошу прощения// Я э-э не претендую ни на какую законченную концепцию/

заранее говорю//.

Приемами реализации этой тактики служат:

1) извинение как инициальная формула (причем извинение может не быть связанным с дальнейшим содержанием выступления);

2) перформативное высказывание с частицей не при глаголе,

выражающем амбициозное желание: я не претендую на…, я не обобщаю… и т. п.;

3) предупреждение, выраженное наречием времени + глагол говорения: заранее говорю / сообщаю / информирую и т. п. [7. С.99].

Б. Барон говорит о самокритике и самоограничении, также не исключая их превентивного характера.

В обоих исследованиях используются понятия внутреннего (ситуативного) и внешнего статуса [11. С. 143], которые не всегда связаны напрямую.

Л. Н.Маслова предлагает также рассматривать относительно равностатусные ситуации, в которых ряд параметров нивелируется. О неравностатусных ситуациях исследовательница сообщает, что чем больше различия по какому-либо одному параметру, тем менее значимы другие: так, обнаружился низкий статус аспирантов, с которыми практически никто не желает вступать в полемику (им не задают вопросов). И наоборот, очень высокий внешний статус (признанное в науке имя) позволяет его обладателю более свободно нарушать институциональные рамки, например, обращаться к присутствующим по имени в его уменьшительной форме.

Как в немецком, так и в русском научном общении вербальные проявления целей индивидов сами по себе весьма разнообразны и с трудом поддаются формальной унификации.

В записях русских (да и, видимо, немецких) дискуссий

использование разными коммуникантами абсолютно идентичных наборов языковых единиц является редкостью. И даже если они есть, общий контекст выступления, а также контекст окружения этих единиц часто делает их в мужском и женском варианте исполнения противоположными по значению. Так, формула я не настаиваю на своей правоте в одном случае может использоваться в рамках стратегии положительной самопрезентации, а в другом – в рамках противоположной стратегии.

То же относится к клише типа с моей точки зрения, я думаю, я полагаю и т. п., которые не всегда звучат как сигналы сомнения в объективности высказываемого мнения и субъективности предлагаемой точки зрения. Если докладчик оформляет такие формулы особой интонационной манерой, они интерпретируются слушателями как сигналы уверенности, знания, компетентности, а также собственной, отличной от других, позиции, в правильности которой говорящий, однако, абсолютно не сомневается. Так чаще поступают мужчины [7. С.142].

По этой причине также представляется логичным учитывать именно мотивы и интенции коммуникантов, т. е. так, как это было предложено в теории речевых актов, а не стремиться к поиску одинаковых единиц и подсчету их встречаемости. С нашей точки зрения, это еще одно подтверждение обоснованности качественного подхода к анализу.

Гендерно предпочтительные формы согласия/несогласия

также обнаруживают совпадения.

В качестве гендерно специфичных признаков, зафиксированных в выступлениях ученых-женщин, отмечаются:

— Самокритика: …das sei jetzt “bestimmt überzogen, aber auch ‘n biβchen provokativ” / «Сейчас это, конечно, натянуто, а также несколько провокационно…».

— Самоограничения, прежде всего содержательного и

количественного параметров высказывания: Ich habe da nur einen ganz kleinen Abschnitt bearbeitet” / “я обработала лишь только небольшой фрагмент!”, “Das kann sicher nicht alles erklären /«Это не может, конечно, все объяснить», [3. C.126; 4. С. 533; 7. С. 140-146].

— Предвосхищение критики: при обсуждении темы собственного исследования женщины часто признают, что гипотеза имеет не очень широкую область применения, что исследование не достигло определенных результатов, что тот или иной пункт остался без внимания, еще до того, как критикующий обратил на это внимание [3. C.126;7. С. 140 и след.]:

Also, wie gesagt, ich hab das Gefühl gehabt, dass ich mein, äh, Versprechen nur zur Hälfte eingelöst hab, und… / Как я уже сказала, у меня такое чувство, что я свое ээ обещание только наполовину исполнила…;

Вот мне так кажется, конечно, не без доли субъективизма.

— Более быстрое согласие с точкой зрения критикующего, защита собственной точки зрения редко принимает форму конфронтации.

Кроме того, в немецком исследовании отмечается:

— Тезисы женщин в среднем ограничиваются частной точкой зрения; у женщин отмечаются более редкие ссылки на авторитет, цитаты, поучения, а также упоминание знакомств с видными людьми и замечания о значимости собственных достижений.

— Женщинам в большей степени свойственно задавать истинные вопросы, тогда как мужчины предпочитают не демонстрировать публично проблемы в знаниях.

— Женщины обнаруживают тенденцию чаще проявлять себя как говорящий субъект: они меньше подчеркивают свою институциональную роль и отказываются от характерных для научного языка «скрытых перформативов» [3. C.127, 4. С. 534; 7. С.

140-146].

— Менее развернутые и поучительные критические замечания. Ученые-мужчины в своих выступлениях, заявленных как вопрос или краткое замечание, часто переходят в формат доклада, совершая развернутые монологические высказывания.

— Редкое использование иронии женщинами при несогласии.

— Предпочтение менее интенсивных тактик «косвенности»

критики: «амплитуда» между начальным комплиментом и заключительной критикой оказалась в высказываниях женщин — ученых в среднем меньше, чем у мужчин.

— Выбор прямых форм высказывания приводит не к прямой критике, а к тому, что противоположное мнение (только в контексте официальной коммуникации!) преподносится очень осторожно (заявленные «дополнение» или «переспрос» сохраняют свое прямое значение) [3. C.126 и след, 4. С. 533 и след].

В российской научной дискуссии также отмечаются специфические различия в конструировании гендера:

— Участницы дискуссии в большей степени, чем участники, предпочитают квазивопросительные конструкции, особенно ярко это проявляется в паре женщина-женщина.

— Несогласие под видом уточнения не обнаруживает влияния пола адресата, однако наблюдается зависимость данного вида высказываний от пола адресанта: женщины более чем в пять раз чаще мужчин делали подобные высказывания.

— Формулы выражения неуверенности чаще использовались участницами дискуссии; при обращении к докладчицам этот прием также применялся чаще.

— Инициальная похвала как прием маскировки и смягчения

несогласия в два раза чаще использовалась участницами дискуссии, при этом наибольшее количество данных речевых актов обнаружено в паре женщина-женщина.

— Тактика предвосхищения критики используется почти исключительно женщинами.

Кроме того, в российской дискуссии установлена еще одна черта женских выступлений: в них весьма частотны формулы, выражающие их готовность строго соблюдать институциональные нормы коммуникации, особенно регламент:

я понимаю/ что все уже устали, я постараюсь так сказать строго придерживаться регламента/ и даже может быть раньше закончить и т. п.

Если регламент не удалось выдержать, как правило, следуют

извинения. К примеру, после выступления, длившегося 14 минут (при регламенте 10), докладчица произносит: Извините/ если я вас утомила//. Мужчина, выступавший до нее с докладом на 23 минуты, перед аудиторией не извинился [7. С. 143].

В мужских репликах такие формулы, выражающие готовность

выступающего соблюдать институциональные нормы коммуникации, в частности, регламент, встречаются значительно (в 2,5 раза) реже и, как правило, содержат иные импликации:

Ну коль скоро вы предоставили мне слово/ во-первых/ спасибо// Во-вторых/ я пока не знаю/ сколько буду говорить//<…> [Там же].

Различия в результатах немецкого и русского исследований

1. Различия в институциональном фрейме. Весьма значимым

фактом мы считаем различное количественное соотношение мужчин и женщин в немецкой и русской академических средах. В германских университетах преобладают мужчины, женщины часто занимают подчиненные должности, а также, как подчеркивает Б. Барон,1 в

1 “Исследуя правомерность выделения типично “женского” речевого поведения при выражении несогласия, мы столкнулись с проблемой практического характера: даже в разнополых группах с высокой долей женщин они реже берут слово, так что было обнаружено значительно меньше случаев выражения несогласия относительно общего количества высказываний. Поэтому автор обращался к данным других ученых о профессиональных беседах среди женщин” [4. С. 531].

целом реже берут слово в дискуссиях даже в разнополых группах с преобладанием женщин. Ни одно из этих утверждений на русском материале не подтвердилось. В российской гуманитарной сфере, которая исследовалась, женщины преобладают, занимая, в том числе, и значительное число руководящих позиций (профессор, зав. кафедрой, декан, проректор, ректор и т. п.).

2. Б. Барон отмечает:

“Иногда наблюдается, что защиту точки зрения докладчицы, стоящей на средней или низшей ступени научной иерархии, берет на себя мужчина с более высоким социальным статусом, который вместо нее отвечает на критику” [4. С.532-

533].

В отечественном же научном общении сходная ситуация с полом, как представляется, не связана. Руководитель аспиранта – независимо от пола – может выступить в его защиту, отреагировав на критику. Вероятно, на результат исследования Б. Барон в этом случае повлиял резкий количественный перевес мужчин в немецкой академической коммуникации.

3. Важным средством маскировки критики в немецкой академической коммуникации является ирония, а также, что это средство практически не используется женщинами. Б. Барон считает этот факт стабильным гендерно специфичным признаком. В русской академической коммуникации не выявлено расхождений по данному параметру. Более того, ирония практически не встречается в исследованном русском материале. Это позволяет с некоторой долей осторожности предположить, что, возможно, в академической среде Германии более развита традиция блистать остроумием и иронией, что и объясняет ее более высокую частотность1.

4. В немецкой дискуссии, «заявляя о своем желании выступить, женщины-специалисты говорят гораздо короче, их выступления демонстрируют меньшую приверженность стандарту литературного языка, однако за рамками высказывания чаще дополняются самоэкспликациями» [3. C.126; 4. С. 533]. По материалам российских

1 “По характеру высказанного замечания (тонкого, рафинированного, элегантного, остроумного или сверхосторожного (или чрезмерно агрессивного), растерянного или банального) можно судить и о том, как член сообщества утверждает свое место в иерархии, и как он / она завоевывает “новую территорию”; реакция же аудитории позволяет предположить, насколько успешной она считает тактику коллеги. Несогласие в академическом контексте используется и как инструмент поддержания статуса и престижа” [4. С.525].

дискуссий можно, напротив, заключить, что от литературной нормы речь женщин не отклоняется. В остальном же – самоэкспликация, более субъективный характер высказывания и т. п. – результаты совпадают. В этой связи следует уточнить, что именно понимается в немецком исследовании под литературностью речи. Возможно, имеет место расхождение в определении понятий.

Вместе с тем в русском общении зафиксированы случаи (нечастые — всего 13 реплик от трех докладчиков-мужчин) серьезного нарушения институциональных норм (резкая отповедь, грубость в ответ на вежливо высказанное несогласие) [7. С. 101 и след.]:

…Оппонент (О): Нет/ после Сократа нужно Докладчик (Д): Можно я все-таки буду говорить/ О: . Нет/ это не нужно вводить/ это после Сократа

Д: . Ну может вы помолчите хоть чуть-чуть/ хотя бы тридцать секунд// Если не трудно// Э-э вот// <…>Вы не можете молчать/ я вижу// <…>

Коммуникативно-прагматическая значимость гендерных различий в устной научной дискуссии (конструирование «статуса эксперта»)

Исследование стратегии самопрезентации в научной дискуссии

выявило гендерную специфику – для женского вербального поведения более характерна стратегия негативной самопрезентации, а для мужской – стратегия положительного преподнесения себя как знающего и авторитетного специалиста. Негативный образ недостаточно компетентного ученого конструирует тактика снижения значимости собственного исследования, получающая реализацию при помощи формул, указывающих на:

— незавершенность проводимого исследования:

я заранее извиняюсь/ что выводы неокончательны//;

Das kann sicher nicht alles erklären / Это конечно же не все объясняет

— недостаточную степень разработанности проблематики:

Мне показалось … хотя в своем докладе я не претендую/ что мне удалось до конца исчислить этот набор признаков//

Es gibt ja nur kleine Fortschritte / Успехи весьма скромные

— сомнение в достоверности и обоснованности собственных

рассуждений и выводов:

Но вот мне показалось/ что это возможный взгляд на проблему// То есть

возможны и другие/ но мне показалось/ что можно обратиться к этому термину// Was ich jetzt vortrag, is wirklich nur ein Vorschlag/ То, что я излагаю, это просто

предложение

— ограниченный материал исследования:

у нас пока очень узкое исследование/ мы берем только две составляющих//;

Ich habe da nur einen ganz kleinen Ausschnitt bearbeitet / Я пока обработала лишь небольшой фрагмент

— узкий фокус исследования, и, следовательно, его общую незначительность:

Я постараюсь кратко/ тем более что мое сообщение по сути это просто

комментарий к одной реплике Витгенштейна//;

— сомнение в объективности высказываемого мнения и подчеркивание субъективности предлагаемой точки зрения:

вот мне так кажется, конечно не без доли субъективизма; это мой взгляд/ я не настаиваю на такой трактовке// и т. п.1

Формулы, эксплицирующие сомнение в объективности

высказываемого мнения, появляются в речи женщин, возможно, под влиянием упомянутой выше тактики предвосхищения критики2. В ситуации непонимания женщины склонны видеть свою вину, тогда как мужчины чаще обвиняют другого [7. С. 140-146].

Заключение

В заключение отметим, что предпочтение тем или иным полом

некоторых стилей речи и типов речевых действий подтвердилось, однако оно строго обусловлено контекстом, видом и жанром коммуникации. У женщин и мужчин наблюдаются определенные различия в конструировании статуса эксперта. Соответствующие выводы согласуются с исследованиями речевого поведения в контексте СМИ [11]: именно в рамках высокоофициального общения и даже при симметричной иерархии в группе коммуникантов женщины часто выбирают речевые стратегии, вызывающие ассоциации с низким статусом говорящего, его профессиональной некомпетентностью.

Изложенные наблюдения приводят к выводу: конструирование гендера тесно связано с конструированием статуса компетентного лица и, по сути, происходит параллельно с ним, что позволяет

1 Ср., как, используя ту же самую формулу, завершает ответ на критическое замечание мужчина: <…> Я, конечно, не настаиваю на своей правоте/ но ссылаюсь на информацию/ огромные статьи которые есть/ посвящены этому вопросу//.

2 Возможно, используя эти приемы, говорящий не преследует цель показать

незначительность результата исследования или свою некомпетентность. Скорее, мотив иной: забегая вперед, продемонстрировать свою способность видеть возможную проблему и понимать ее глубину. Использование этой тактики дает возможность опередить возражение собеседника, снижает, однако, статус говорящего как профессионала и компетентного специалиста.

говорить о коммуникативно-прагматической значимости гендерного конструкта, проявляющейся в результате коммуникации и ведущей к восприятию говорящего как более или менее компетентного профессионала. Так, например:

“насыщенный пассивными конструкциями, безличный, имитирующий “объективность” стиль речи традиционно ассоциируется с “компетенцией” и “серьезностью”, а несоблюдение этого стандарта (более свойственное женщинам) – с “некомпетентностью” [4. С.535].

И в немецкой, и в русской академической среде женщины-

ученые в роли докладчиц, руководителей секций и участников дискуссий обнаруживают иные, нежели их коллеги-мужчины, тенденции к построению своих высказываний. Даже известные женщины-ученые сокращают продолжительность своей речи и преуменьшают значимость своих тезисов еще до того, как прозвучала критика, и с готовностью реагируют на критику согласием1. Женщины не стремятся подкрепить свой статус ссылками на авторитетные мнения или свои прежние заслуги.

И хотя оба исследования убедительно показали, что не существует прямой зависимости между стилистическими средствами и целью высказывания, все же практически все названные речевые тактики, свойственные женщинам, имеют негативные последствия для их профессионального имиджа, так как ассоциируются с некомпетентностью и непрофессионализмом в данном типе коммуникативного пространства.

Сравнительный анализ позволяет констатировать, что и в немецком, и в русском материале подтверждаются результаты исследований контекстов СМИ [11], согласно которым женщины не всегда интенсивно участвуют в процессе конструирования статуса эксперта.

Мы считаем возможным согласиться с Б. Барон в том, что

“речь идет о столкновении различных стилей общения, кажущихся на первый взгляд нейтральными, при котором предпочитаемый женщинами стиль с точки зрения институциональной традиции и исторически обусловленных риторических требований приобретает такие коннотации, как «непрофессионализм» «недостаточная компетентность», что в итоге наносит имиджу женщин соответствующий ситуативный и социальный ущерб” [6. С. 198].

1 Однако в русской академической коммуникации отмечается, что быстрое согласие с критикой может быть сугубо формальным, а за ним следует комментарий-пояснение, представляющий собой полемику с оппонентом.

Исследование гендерной специфики профессиональной коммуникации представляет чрезвычайный интерес, поскольку гендерно специфичные стилевые особенности влияют на восприятие коммуниканта как более или менее компетентного и авторитетного специалиста. Этот факт, однако, слабо осознается говорящими, как, впрочем, и наличие разных стилевых черт в общении лиц разного пола. Дальнейшее эмпирическое изучение вопроса необходимо. Требуется более крупный массив данных; необходим также более подробный гендерный анализ отдельных коммуникативных ситуаций, исследование взаимосвязи факторов «гендер», «статус», «возраст»,

«коммуникативная роль» с использованием определенных речевых действий и с ожиданиями аудитории, обусловленными традицией академического общения.

Не меньший интерес представляет и анализ отклонений от институциональных норм и поиск причин таких отклонений, изучение отдельных случаев дискуссий, их исхода, и коммуникативных средств достижения определенного результата.

Эмпирические исследования необходимы и потому, что на уровне теоретизирования многие вопросы решить весьма сложно, например, установить степень участия социального статуса и гендера в выборе той или иной коммуникативной тактики и языковых средств ее реализацию а также иных параметров коммуникантов. Обсуждаемый российский проект отчасти содержит первичные наблюдения над взаимодействием статуса, возраста, гендера, но они сделаны лишь в первом приближении и требуют дальнейшего изучения.

Материал взят из: Вестник Нижегородского государственного лингвистического университета им. Н. А. Добролюбова. Вып. 10. Лингвистика и межкультурная коммуникация