ЭТНИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ВОСТОЧНЫХ СЛАВЯН ДОГОСУДАРСТВЕННОГО ПЕРИОДА В СОВРЕМЕННОЙ БЕЛОРУССКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

После распада СССР взгляды ученых на этническую историю восточных славян существенно изменились. Сегодня между восточнославянскими историками по поводу этой проблемы научный диалог фактически прекратился. Не совсем конструктивной выглядит и тенденция отсутствия специ — альной историографической рефлексии обозначенного вопроса в белорусской, украинской и россий — ской науках. Исходя из этого, целью статьи стал анализ современной белорусской историографии, посвященной этногенезу восточных славян в догосударственный период. В условиях становления национальной белорусской историографии происходит усиление «этнизации» истории страны. Это проявляется прежде всего в новых версиях этногенеза белорусов, а также в популярности псевдона — учных гипотез касательно этой этноисторической проблемы. Среди новых подходов к ней наиболее перспективной представляется так называемая «субстратная теория». Но пока она также не получила концептуального завершения в пределах современной белорусской историографии.

After the disintegration of Soviet Union the looks of scientists on the ethnic history of east slavs have substantially changed. Today the scientific dialogue concerning the problem between eastslavs historians actually has ceased. The tendency not to represent the historiography reflection of this question in Belarussian, Ukrainian and Russian sciences looks not quite constructively. As the result, the object of the article is the analysis of the modern Belarussian historiography devoted to the east slavs ethnogenesis in the pre·state period. In the conditions of the national Belarussian historiography foundation the strengthening of «ethnization» of the country history research ensues. This fact shows up foremost in the new versions of the Belarusians ethnogenesis, and also in the popularity of pseudo·scientific hypotheses concerning this ethnohistoric problem. Among the new approaches to it the most perspective is so·called «substrat theory». But while it also has not the conceptual completion in the limits of modern Belarussian historiography.

Ключевые слова: новейшая белорусская историография, этническая история восточных славян.

Keywords: modern Belarusian historiography, ethnic history East Slavs.

Ò

 

еоретические и методологические трансформации в современных восточнославян — ских историографических дискурсах привели исследователей к переосмыслению про-

цесса поисков своих национальных идентичностей посредством интерпретации особеннос — тей этногенеза и этнической истории тех общностей, которые сегодня выступают титульны — ми этносами трех независимых восточнославянских государств. В полной мере это относится и к белорусской историографии. С одной стороны, расширяется поливариантность взглядов и подходов, а с другой — появляются многие версии, близкие к мифотворчеству. Такая спе- цифика присуща историографиям всех трех научных восточнославянских сообществ.

Заметим некое сосредоточивание восточнославянских историографий только на «соб — ственных» этнических ретроспективах, с игнорированием взглядов «соседних» ученых. От — сутствие же научного диалога между современными национальными историографиями вос — точных славян относительно их этногенеза значительно сужает исследовательские возмож- ности, консервируя новейшие версии в рамках их самоизолированных научных парадигм. Симптоматической выглядит и ситуация, когда, например, украинские и российские спе-

циалисты почти не упоминают (или же не догадываются о существовании?!) белорусских

Ивангородский Константин Васильевич — доцент кафедры истории и этнологии Украины Черкас — ского национального университета имени Богдана Хмельницкого, кандидат исторических наук, до — цент. E-mail: iwakos@rambler. ru

коллег, не учитывая их новых разработок, в том числе и по этноисторической проблематике. Именно это и послужило толчком для предлагаемой публикации.

Предлагаемая проблематика пока не имеет заметной рефлексии ни в украинской, ни в

российской, ни даже в белорусской историографиях, а упоминается, как правило, вскользь или в рамках локальных дискуссий. Это лишний раз подчеркивает важность и своевремен — ность такого анализа, учитывая и определенную «соседскую раскованность» относительно ограничений национальной историографической перспективы, которые, в свою очередь, часто препятствуют исследовательской объективности.

Прежде всего следует отметить, что сегодня по сути происходит не просто возрождение, а

переинсталяция белорусского национального проекта, в том числе в сфере его националь — ной исторической науки, а это неизбежно ведет к ее усиленной «этнизации» (т. е. поиску собственной этничности в истории). Форматирование же собственного этнического «я» воз — можно, как известно, только в условиях бинарной оппозиции «мы» — «они». Отсутствие же упоминавшегося выше историографического диалога между современными восточносла — вянскими исследователями обуславливает, на наш взгляд, лишь усиление «авто-этноисторио — графических стереотипов», которые вредны и для науки, и для общественного развития в целом. Актуальность проблемы становится сегодня особенно рельефной на фоне той ощути — мой политизации, которая всегда имела место относительно этногенетической специфики общностей и восточных славян, и славянства в целом.

В свою очередь, это уже существенно вредит поиску общностной идентичности на совре — менном этапе, и в нашем контексте — прежде всего белорусской общности. Это чувствуют и нынешние белорусские интеллектуалы, а следовательно, процесс «познания себя» немину — емо требует и «познания Другого». Таким образом (в нашем случае — с позиции украинской историографической традиции), мы также стремимся через анализ этноисториографиче — ской рефлексии «Другого» попробовать приблизиться к более глубокому самоосознанию и одновременно предоставить возможность через этот историографический стереотип относи — тельно «Другого» позволить ему (т. е. «Другому») тоже попробовать расширить уже свое само — осознание. В сущности, такое моделирование в пределах историографического дискурса вызывает необходимость исследования «вторичной реальности», «себя через Другого».

Как замечает О. Шутова, постмодернистски настроенные исследователи показали, что понятие о «Другом» в процессе самоидентификации имеет решающее значение. «Как опре — деляет себя группа? Через поиск, ощущения общего и отличий, используя определенную точку референции — Другого. Другого с большой буквы, поскольку его наличие оказывается постоянным и необходимым фактором идентификации» [1, с. 83]. По крайней мере, это будет способствовать и преодолению национальных комплексов (в том числе и неполноцен — ности), а в белорусской исторической литературе, возможно, не будет автоубеждений, что

«мы не хуже поляков, чехов, венгров, украинцев, россиян» [2, с. 176].

Конечно, будет ошибочным утверждать, будто современные белорусские исследователи не осознают те проблемы, с которыми они сегодня столкнулись, в том числе и в сфере этни — ческой проблематики. К тому же они замечательно понимают и необходимость расширения границ исследовательского поля в этом направлении, и углубления диалога между предста — вителями разных историографических школ, разных научных дисциплин. Например, такую позицию демонстрирует сегодня С. Витязь: «Однозначный результат имеет натуральный ме — тодологический вывод: изучение этногенеза белорусов необходимо решительно выводить за традиционные пределы, принципиально направляя внимание на исследование генезиса, движений, влияний и т. д., что очевидно нуждается в скоординированных полидисциплинар — них усилиях и развернутом международном взаимодействии» [3, с. 33].

Анализ белорусской научной литературы относительно этнической истории восточных славян, в частности и этногенеза белорусов, позволяет некоторым белорусским ученым ин-

терпретировать это направление как достаточно актуальное. Например, И. Чаквин подчер- кивает: «Когда же возник белорусский народ как особое славянское этническое сообщество, где его этногенетические корни, какие древние племена заложили его этногенетические основы, в какой мере он близок или родственный с другими славянскими народами и что стало причиной возникновения этнического своеобразия белорусов — эти вопросы опреде- ляют общественную и научную актуальность отмеченной проблемы и в наше время» [4, с. 6]. Другие исследователи выделяют два уровня этой проблематики. С одной стороны, ситуацию усложняет слишком бедная источниковая база, с другой — субъективный уровень, связан — ный с методологическими позициями, «особенно в вопросах этнической идентификации населения восточной Европы». По мнению Г. Семенчука, «решение этой проблемы на теку — щий момент имеет первоначальное значение» [5, с. 9].

Упомянутая «этнизация» современной белорусской историографии проявляется также и в попытках рассматривать всю белорусскую историю с позиций «этничности». Так, А. Кравце — вич предлагает для ее периодизации применять именно «этнический критерий». По этому поводу он, в частности, замечает: «Страна под названием “Беларусь” имеет место в истории человечества только благодаря существованию белорусского этноса. Поэтому основная пе — риодизация истории этой страны не может быть ничем другим, как хронологией этнической истории белорусов» [2, с. 175]. Это достаточно дискуссионное предложение, а потому следует согласиться с С. Куль-Сельвестровой, которая по поводу утверждения А. Кравцевича отме — тила: «Когда делается периодизация, то что используется в качестве критерия функциониро — вания, существования белорусского этноса? Что есть этнос? Что есть белорусскость? и так далее» [2, с. 179]. Кроме этого, не совсем понятно, как быть с историей Беларуси, которая таки имела место до формирования белорусского этноса, а также что делать с действительно рубежными политическими событиями в истории (например, со Второй мировой войной)?

Нельзя не отметить того факта, что современные белорусские ученые вполне резонно

и обоснованно пытаются расширить теоретико-методологический арсенал поисков, и не в последнюю очередь через обращение к исследовательским практикам смежных научных дисциплин. Насколько оправданными будут такие действия, конечно, покажет время. Так, А. Дзермант и С. Санько, разрабатывая «автохтонистскую балтскую модель белорусского этногенеза», пытались, согласно их уверениям, «непротиворечиво увязать весь комплекс данных, накопленных в приоритетных для этногенетики дисциплинах, таких как физиче — ская антропология и этногеномика, лингвистика, археология и историография, этнография, фольклористика и некоторых других (интересно, каких? — К. И.), которые не зависят от прихотей исследователей, относящих факты к релевантным и нерелевантным» [6, с. 236].

Учитывая это, уместно детальнее остановиться на версиях этногенеза восточных славян,

в частности белорусов, которые предлагают в современной белорусской историографии та — кие смежные дисциплины, как археология, антропология, генетика, лингвистика. Напри — мер, С. Вергей в коллективной монографии по археологии Беларуси замечает, что вопросы этнической истории являются традиционно сложными для этой области науки. Поэтому, создавая соответствующую схему этнокультурного развития, авторы стремились комплекс — но подходить к источникам, широко привлекая наработки других гуманитарных наук. Одна — ко, по мнению ученого, «все же основные положения этнической истории древнего населе — ния Беларуси строятся на археологических материалах, которые дают возможность просле- дить процессы его расселения, миграций, элементы культурных заимствований, ассимиля — ции пришлых или местных племен и образования новых этносов» [7, с. 433]. Сопоставление сведений разных источников позволило белорусским археологам прийти к выводам о при — надлежности к восточным балтам таких археологических культур, как днепровская, штри — хованной керамики, милоградская, банцеровская, тушемлянская; западные балты сыграли важную роль в формировании культуры восточнолитовских курганов. Присутствие герман-

цев на территории Беларуси связывается с носителями вельбарской культуры ІІ—ІV вв. Доныне дискуссионной остается этническая принадлежность зарубинецкой культуры. Типологическую близость с киевской культурой удалось проследить относительно таких сла — вянских культур, как колочинская, пеньковская и в определенной степени пражская. Отно — сительно периода раннего Средневековья утверждается, что «стержнем этнических процес — сов на территории Беларуси становятся взаимоотношения балтов и славян» [7, с. 433—434].

Взгляд о том, что начало славянства на территории Беларуси связано с киевской

археологической культурой (которую кое-кто относит к «реликтовой ветке гипотетической протославяно-балтской общности»), разделяют не все, отмечая слабую исследованность ее памятников [8, с. 110—147; 6, с. 247]. Невзирая на этническую неопределенность зарубинец — кой культуры, А. Егорейченко убежден, что «участие ее носителей и их потомков в становле — нии славянского этнического массива не вызывает сомнений» [9, с. 270]. Дискуссионным остается и вопрос об этнической принадлежности колочинской культуры, ведь, кроме сла — вянской привязки, ряд авторов доказывают ее принадлежность балтам [10, с. 37]. А вот Г. Шты — хов считает, что, вероятнее всего, эта культура действительно была балтской, но находилась под мощным влиянием славян [11, с. 130]. В свою очередь А. Кравцевич убеждает, что «этни — ческая история белорусов начинается от VI в., с приходом на балтские и угро-финские земли Поднепровья и Подвинья славян — носителей пражской культуры» [2, с. 175].

Таким образом, не трудно заметить, что этническая история белорусских земель на этом

этапе так или иначе связана с археологическими культурами балтского конгломерата мест — ного населения. И только в V—VI вв. в Западном Полесье появилось население пражской культуры, в славянской принадлежности которой ученые не имеют никаких сомнений. Имен — но с этим процессом археологи связывают интенсификацию социально-экономической жизни, в частности возникновение многих городов, что и стало основной причиной достаточ — но быстрой ассимиляции балтского населения. Именно поэтому, как убеждает Г. Штыхов,

«важно брать за важнейшую веху в истории Беларуси VI в. и ряд следующих веков, и считать их ранним Средневековьем в Беларуси» [11, с. 124]. Заметим, что именно на основе установ — ленных археологами тесных взаимоотношений славян и балтов на догосударственном этапе развития восточных славян базируется и так называемая «субстратная теория». Ее, как счи — тают некоторые современные белорусские ученые, подтверждают и данные антропологии, которая владеет методами определения степени родства между давними и современными сообществами. Следовательно, белорусские антропологи попробовали сравнить в пределах этого подхода группы белорусов, литовцев, украинцев, россиян и поляков, которые прожи — вают на территории Беларуси. Было установлено, что к гипотетическому пласту предков ближайшими являются белорусы и литовцы [12, с. 7—11]. Изучение материала по 12 основ- ным генам показало, что литовский этнос отличается от белорусского на 2 гена, русский — на 8, украинский — на 4, польский — на 6. Это, с точки зрения Г. Штыхова, четко подтверж — дает значимость архаичной балтской основы белорусского этноса [13, с. 324].

Учитывая приведенные результаты, некоторые современные белорусские исследователи

идут еще дальше, убеждая, что основой белорусского этноса доныне являются именно балты, а не славяне, массовой миграции которых на земли Беларуси вообще не было [14, с. 8]. На этой основе строят свою гипотезу А. Дзермант и С. Санько, согласно которой белорусы, во — первых, являются непосредственными потомками первопоселенцев края; во-вторых, ника- кие миграции не повлияли на их антропологический вид; в-третьих, не было ни одной сла — вянской миграции и, в-четвертых, наибольшее сходство нынешних белорусов связано с бал — тийскими народами. Эти тезисы, как считают их творцы, «явно противоречат общепринято — му взгляду на происхождение белорусов и позволяют ставить под вопрос правомерность их приобщения к славянской этнической общности» [6, с. 240—241]. Невзирая на смелость подобных предположений, на наш взгляд, эта гипотеза вряд ли будет иметь далеко идущие

последствия, поскольку антропологическое единство любого населения, а тем более настолько древнего, понятие достаточно условное. И относительно балтов, и относительно славян. Так, еще советские антропологи, в частности В. Алексеев, доказали неоднородность антрополо — гического состава разных групп восточных славян, в том числе из-за их контактов с балтами и фино-уграми. В этом контексте более перспективным может быть исследование уровня антропогенетических связей белорусского этноса с его соседями, что, например, удачно демонстрирует в своих работах современный белорусский антрополог А. Микулич [15].

Весомая роль археологии и антропологии в исследовании этногенеза восточных славян, бесспорно, не вызывает никаких сомнений. Однако в этом вопросе исследователи должны считаться и с выводами лингвистов. Поэтому следует согласиться с Э. Загорульским, что «без лингвистических координат использовать даже хорошо датированные археологические куль — туры для определения начал славян невозможно» [16, с. 154]. Правда, с другой стороны, как замечает этот же специалист, «наверное, наибольшей преградой в решении хронологических вопросов славянского этногенеза является разное понимание лингвистами механизма выде — ления славян из предыдущей (индоевропейской. — К. И.) общности» [16, с. 156]. Следовательно, привлечение лингвистических данных также не разрешает всех проблем в области исследо — вания этнической истории восточных славян, хотя, несомненно, во многом и помогает.

Характерной тенденцией современной белорусской историографии относительно этно — генеза восточных славян является появление, так сказать, альтернативных версий именно этногенеза белорусов. Например, подобный подход демонстрирует С. Витязь, который пред — лагает «полиэтническую (индоевропейскую) концепцию этногенеза белорусов», в котором

«приняли содержательное участие балты, иранцы, германцы (преимущественно скандина — вы) и славяне», что в свою очередь «позволяет рассматривать Беларусь как хранительницу древнего индоевропейского генофонда» [3, с. 33]. Не менее «экзотической» является версия Я. Филиповича, по которой «белорусы происходят от индо-иранцев Причерноморья, как и все народы, которые теперь называются славянскими, и именно от этих индо-иранцев по — шел наш белорусский язык — самый древний язык среди славянских языков» [17, с. 22].

Не избежала современная белорусская историография этнической истории восточных славян и тенденции к антинаучной мифологизации этой сферы. Это, в принципе, свойствен — но сегодня всем восточнославянским историографиям (особенно российской). Такой, в час — тности, можно считать книгу В. Пьянова «Древность славян» (2005). Уже в самом начале автор существенно запутывает ситуацию, отмечая, «что структура разделов книги не всегда отвечает раскрытию тех или других понятий в том или другом разделе» [18, с. 5]. В анализе историографии с полной серьезностью обсуждается «проблема» относительно «происхожде — ния славян как пришельцев с Большой Медведицы» [18, с. 7]. Древнеиндийское происхож — дение белорусов удостоверяют современные населенные пункты в Беларуси с названием

«Карма», а обычаи славянского земледелия привели к расцвету цивилизации на берегах

Нила. Причем тотальную колонизацию Древнего мира славянами обеспечила «славянская традиция стимулирования деторождения», очевидно, свойственная только им. К сожалению, такие фантазии находят сторонников, но хуже всего то, что они вредят поискам истины, создавая негативный образ реальной науки, которая вроде бы скрывает от всех «правду».

К более научно взвешенным альтернативным версиям этногенеза белорусов можно отне — сти так называемую «крывіцкую канцэпцыю», согласно которой этнос белорусов сформиро — вался на основе восточнославянских племен кривичей, дреговичей и радимичей без стадии

«общей колыбели» древнерусской народности. Однако неубедительность этого подхода зак-

лючается в первую очередь в том, что она не способна объяснить появление белорусской этничности среди населения южной Беларуси, ведь кривичи проживали на севере страны. Не большую ясность вносит и «финская» версия, согласно которой именно фино-угорский субстрат является первичным в этносе белорусов. Встречаются также концепции, которые

вообще отрицают самостоятельное формирование и существование этнической общности белорусов («польская», «великороссийская»), которые современные белорусские историки подвергают полностью справедливому отрицанию [см. напр.: 18, с. 309—310].

Не слишком убедительной (как мы уже отмечали выше) является и «автохтонная балтс — кая» гипотеза, согласно которой «белорусы — это славяноязычные балты» (А. Дзермант, С. Санько). Кроме антропологической относительности ее «доказательной базы» значитель — ной проблемой является и попытка хоть как-то объяснить, почему балты начали разговари- вать на славянском языке. По мнению ее адептов, «в распространении славянского языка [основную роль] сыграли метаэтнические военно-торговые корпорации “руси”, среди кото — рых преобладали выходцы из Скандинавии» [6, с. 251]. То есть славянизировали белорусов — балтов не славяне! Не улучшает ситуацию и предостережение относительно условности тер — мина «балты», который, согласно Ф. де Сосюра, являет собой «конвенциональный, произ- вольный знак» [6, с. 252], т. е. уже и балты — не совсем балты, но вовсе не славяне?!

Вскоре после публикации своих рассуждений А. Дзермант и С. Санько вынуждены были вступить в дискуссию с достаточно обоснованными замечаниями (прежде всего в филологиче — ском измерении) относительно их гипотезы «балтского автохтонизма», изложенными Ю. Па — цюпой. По мнению последнего, предлагаемые «голыя дапушчэньні» можно делать, «только полностью абстрагировавшись от фактов истории белорусского языка» и «поверить им может только тот, кто ничего об этих фактах не слышал» [20, с. 165]. Отвергая все доводы оппонента, А. Дзермант и С. Санько, между прочим, отмечают, что «декларируемое» преимущество сла — вян на территории Беларуси «требует специального научного анализа, которому сторонники массовой славянской миграции никогда не уделяли надлежащего внимания» [21, с. 198].

Хотя подобный упрек можно поставить и этим исследователям, гипотеза которых изложена

в жанре статьи, а не солидной научной монографии, где проблеме было бы предоставлено

«надлежащее внимание». В целом же ситуация с отсутствием специальных научных иссле — дований в сфере этнической истории восточных славян догосударственного периода на уров — не диссертаций и монографий пока что господствует в рамках современной белорусской историографии. С другой стороны, как уже отмечалось, это предопределяет псевдонаучные спекуляции в виде откровенно надуманных и неправдивых (зато сенсационно привлекатель — ных) гипотез. В то же время чрезмерное увлечение «антропологизацией» в исследованиях белорусского этногенеза создает иллюзию, что этническое определяется в первую очередь через биологическое, а это совершенно недопустимо с точки зрения этнологической методологии.

Учитывая представленную выше версию «антропологической тождественности» совре-

менных белорусов давним балтам, нельзя не остановиться на одной из книг, которая хотя и является весьма закономерным следствием подобных теоретизаций, вызывает все же серь — езную обеспокоенность. Речь идет о произведении редактора газеты «Секретные исследова — ния» В. Деружинского «Тайны белорусской истории». Конечно, этот публицистически-попу — лярный опус можно было бы оставить в стороне и не вспоминать о нем в пределах анализа современной белорусской историографии этнической истории восточных славян, тем более что его автор не является специалистом по истории вообще. Можно было бы только посочув — ствовать автору в его попытках убедить всех, что белорусы, украинцы и россияне — не славяне [22, с. 49] (впрочем, до него это делалось уже неоднократно), если бы не одно «но». Этим «но» является ярко выраженный расовый подход к этногенезу, в первую очередь бело — русскому: «Этнос — не просто народ, — утверждает журналист, — а родня одной крови», и

«национальные традиции этноса — это в первую очередь генетические особенности семьи»

[22, с. 555]. Помимо того, что наукой давно доказана ошибочность «биологизации» этнично — сти, подобные взгляды являются достаточно опасными на уровне их общественного воспри — ятия. Последствия же «расовой исключительности» одного этноса человечество (и не в после — днюю очередь сам белорусский этнос) уже почувствовало во всей полноте в середине ХХ в.

К альтернативным версиям белорусского этногенеза можно отнести и «пограничную», например, в ее видении А. Кравцевичем, А. Смоленчуком и С. Токтем. Они трактуют понятие

«пограничье» как зону древнего культурно-цивилизационного конфликта Запада и Востока

Европы. Исходя из этого, пытаются «рассмотреть влияние цивилизационного пограничья на процесс этногенеза белорусов, на формирование белорусской нации, особенности ее мента — литета и культуры памяти» [23, с. 5]. Однако при более внимательном анализе этого подхода можно констатировать, что по своему содержанию он является лишь версией «субстратной теории». Ведь авторы достаточно недвусмысленно утверждают, что именно «балто-славянс — кие контакты стали одним из важнейших факторов этногенеза белорусов» [23, с. 207].

Анализ современной белорусской историографии этнической истории восточных славян догосударственного периода в целом убеждает, что среди независимых белорусских авторов господствующей является именно «субстратная теория», хотя и с разными ее модификация- ми. Истоки этой концепции берут начало еще в советские времена в трудах археолога В. Се — дова [24], который выдвинул гипотезу об ощутимом влиянии «балтского субстрата» на этноге — нез белорусов (так называемый славяно-балтский симбиоз). Конечно, это противоречило общепринятой советской заидеологизированной трактовке этногенеза восточных славян (из

«единой народности»), поэтому дальнейшее развитие теория приобрела только после распада

Советского Союза. В границах названного направления речь идет также о фино-угорском субстрате в этногенезе россиян и скифо-сарматском — в украинском. Сегодня концепция балтского субстрата в этногенезе белорусов, хотя и получила широкое признание в научном содружестве страны, но пока что так и не приобрела завершенного концептуального основа — тельного оформления в виде четко структурированной научной теории.

Наиболее последовательным сторонником «субстратной теории» в современной белорус-

ской историографии, на наш взгляд, является археолог Г. Штыхов, согласно изысканиям которого картографирование соответствующих древностей свидетельствует, что географиче — ский ареал древнебалтских поселений в Восточной Европе предшествовал старобелорусско — му населению, а это сразу «определило участие балтского субстрата (подосновы) в дальней — шем формировании местных популяций, топонимики, антропологических черт» [13, с. 323]. Начиная с конца VII в. происходило широкое проникновение славян в области, где находи — лись балты, что обусловило славянизацию днепровского балтоязычного населения. Причем, согласно мнению Г. Штыхова, это вскоре уже прослеживается по внешнему виду кривичей — полочан, дреговичей и радимичей [13, с. 325]. С другой стороны, в ходе этого процесса асси — милировались не только балты, но и последние кое-где ассимилировали славян. Хотя имен — но «славянизация» оказалась мощнее, а поэтому славяне (хотя и этнически «дополненные» балтами) становятся основным населением белорусских земель. Поскольку, как замечает археолог, белорусский этнос формировался в результате постепенной ассимиляции славянс — кими племенами балтского населения, постольку при этом должно было происходить взаимо — проникновение славянских и балтских языков, культур и ментальностей [25, с. 36].

Расположенность к этой концепции демонстрируют и другие современные белорусские

ученые. Например, В. Орлов и Г. Саганович, подчеркивая, что пространства, занятые криви — чами, дреговичами и радимичами, очертили зону будущей этнической территории Беларуси, со своей стороны отмечают: «Спецификой же, которая выделяла ее среди других восточно — славянских территорий, стало выразительное балтское этническое влияние» [26, с. 7]. Имен — но эта концепция легла и в основу синтетической версии истории Беларуси за авторством Г. Сагановича. Как утверждает историк, именно локальные варианты (балтской по этниче — ской принадлежности) банцеровской археологической культуры «стали той основой, на ко — торой с приходом славян начали формироваться новые этнические общности. Таким обра — зом, — подытоживает автор, — балтоязычные племенные группировки оказались субстра — том (подосновой) белорусского этногенеза» [27, с. 16—17].

Балтский субстрат в смысле стержневого фактора белорусского этногенеза видит и Г. Се — менчук. Он считает, что с ростом в ІХ—Х вв. постоянных укрепленных поселений с админи — стративными функциями (Полоцк, Витебск, Минск, Туров) славянизация местного люда в большинстве белорусских регионов существенно усилилась. Вследствие этого сформирова — лись новые этнические общности, известные в источниках как дреговичи, радимичи и кри- вичи. В их культуре и языке смешались славянские и балтские элементы. Это были «уже этнические группы нового качества, в которых преобладали славянские черты» [5, с. 18].

Исходя из положений «субстратной теории», свою «этническую» периодизацию истории Беларуси (о чем уже шла речь выше) выстраивает и А. Кравцевич. По мнению последнего, именно VI в. — это первый рубеж в этнической истории белорусов, связанный с появлением на белорусских землях славян и началом процесса балто-славянских контактов. Характер — ной особенностью последних, как замечает исследователь, была их хронологическая нерав — номерность. Если в Поднепровье и Подвинье этот процесс в основном завершился в ХІІ— ХІІІ вв., то в Понеманье он тянулся вплоть до середины ХХ в., но «везде результат был одинаковым — распространение этнической белорусской территории». Именно поэтому, как убеждает ученый, «процесс балто-славянских контактов можно однозначно оценить как са — мое значительное (“буйнейшае”) явление в истории страны» [2, с. 176].

Не так давно А. Кравцевич, совместно с А. Смоленчуком и С. Токтем, предложили «по — граничный» вариант «субстратной теории», согласно которому этнос, создавший Беларусь —

«страну многопланового пограничья», сам «сформировался на этническом пограничье и, по существу, является продуктом межэтнического контакта восточных балтов с восточными славянами» [23, с. 5]. Причем возникновение белорусского этноса, по мнению этих исследо — вателей, связано с наибольшим явлением европейской истории — Великим переселением народов, по завершении которого (рубеж Х—ХI вв.) «можно уже оценивать последствия рас — селения славян», в частности на территории Беларуси. Ведь «здесь как результат балто-сла — вянского взаимодействия сформировались новые этнические образования — субэтносы, которые в последующие века слились в белорусский народ» [23, с. 7, 14, 16—17]. Кроме упомянутых апологетами «субстратного подхода» в современной белорусской историогра — фии являются также И. Марзалюк [28; 29], С. Морозова [30, 36], А. Медведев [31, с. 10—15], Л. Дучиц [32, с. 15—30] и другие исследователи.

Правда, далеко не все белорусские историки разделяют взгляд относительно правомерно-

сти теории «балтского субстрата» в этногенезе белорусов. Хотя основное острие критики относительно этой концепции направлено, по существу, лишь на определение меры и степе — ни влияния балтских субстратных элементов культуры и языка на этнические особенности белорусов. Часть оппонентов убеждают, что это влияние было незначительным, другие отме — чают стадиальную непоследовательность теории В. Седова. Как замечает И. Чаквин, посту — лируется, например, что древние культурно-языковые особенности, появившиеся у восточ — нославянского населения Беларуси в процессе ассимиляции балтов, создавались сначала в союзе племен кривичей, дреговичей и радимичей, потом в западной группе древнерусской народности, а не перешли непосредственно от балтов к белорусам [4, с. 7].

На наш взгляд, во многом успех в исследовании этнической истории восточных славян, в

том числе белорусов, зависит, прежде всего, от объективной реконструкции общеславянско — го этногенеза. К сожалению, в современной белорусской историографии этой проблемати — кой на должном научном уровне пока что никто не занимается, а это, безусловно, препят — ствует и изучению этногенеза собственно белорусов. В частности, важным и актуальным вопросом остается «поиск» прародины славян. Отмечая, что даже ведущие исследователи этой проблемы «элементарно запутались», белорусский историк С. Рассадин в своей статье, посвященной историографии относительно прародины славян, прослеживает и другие «сюр — призы», которые подносит «сердце славянщины» ученым [33, с. 101—105]. Нерешенность

этой проблемы значительно суживает эвристические возможности историков, которые вы- нуждены излагать свои рассуждения вследствие этого преимущественно в гипотетическом ключе. Например, С. Морозова, исследуя этногенез белорусов, утверждает: «Славяне выде — лились из индоевропейской общности одновременно (тут и далее курсив наш. — К. И.) или немного позже балтов. Удовлетворительного ответа на вопрос относительно славянской пра — родины нет. На Беларусь они пришли скорее всего из Западной и Центральной Европы, из междуречья Вислы и Эльбы» [19, с. 305]. То есть, как видим, сплошное предположение, которое не подтверждено никакими объективными фактами.

В итоге даже противники концепции славянской миграции на земли современной Бела-

руси вынуждены признавать ключевым именно вопрос общеславянского этногенеза. Такую позицию, в частности, демонстрируют А. Дзермант и С. Санько: «Настоящей проблемой является не балтская основа белорусского народа, но этногенез славян и адекватное обосно — вание процесса славянизации автохтонного населения. Решение этой проблемы также не — возможно ограничивать только рамками географической локализации праславянского этно — са на просторах или между Вислой и Одером, или между Днепром и Бугом хотя бы потому, что обязательно надо иметь в виду принятую большинством лингвистов теорию о развитии сла — вянских языков из периферийных балтских диалектов» [21, с. 198; 34, с. 164—182].

Известно, однако, что уже в начале своего существования теория так называемого «бал — то-славянского праязыка» испытывала обоснованную критику со стороны таких известных лингвистов, как И. Бодуэн дэ Куртэнэ, А. Мейе, Я. Эндзелин. В наше время немало автори — тетных специалистов считают ее искусственным построением и ведут речь преимуществен — но о длительных контактах балтских и славянских языков, о параллелизме их развития, который полностью объясняет природу тех общих явлений, которыми эти языки характери — зуются. Хотя, как убеждает Э. Загорульский, именно объединение усилий археологов и лин — гвистов позволит решить проблему датирования начала славянского этногенеза [16, с. 159]. При этом наиболее достоверной причиной возникновения славян, балтов и германцев он считает мощную этническую миксацию, которая в свою очередь стала основной причиной расстройства индоевропейских диалектов и образования отдельных языковых групп или от — дельных конкретных индоевропейских языков [16, с. 157]. В конце концов Э. Загорульский приходит к заключению, что балты, славяне и германцы выделились одновременно из среды северных индоевропейцев после прихода последних в европейскую область севернее Кар — пат. Случилось это приблизительно в середине ІІІ тыс. до н. э. [16, с. 162, 166].

Невзирая на появление альтернативных вариантов в исследовании этногенеза восточных

славян, в конечном итоге, как нетрудно убедиться, большинство концепций в современной белорусской историографии относительно этногенеза, в частности белорусов, отмечают мо — ноэтничное происхождение последних, т. е. именно из славянского этнического конгломера — та. Отрицание же этнических контактов между разными этносами и, как результат этого, взаимовлияния между ними является ошибочным. Яркий пример чего — история белорус- ского этноса. Поэтому белорусские историки выделяют несколько этапов его этногенезиса, хотя в этом прослеживаются и определенные попытки «удревнить» существование белорус — ской этнической общности, что, впрочем, характерно и закономерно для любой националь — ной историографии, находящейся на стадии концептуального оформления.

Примером этого является один из вариантов «Истории Беларуси», опубликованный в

2000 г. в виде курса лекций. Авторы выделяют четыре «большие этнические эпохи» в этноге — незе белорусов. Первая начинается с доиндоевропейского населения. Вторая связана соб — ственно с индоевропейцами и «определяется как балтская». Третий этап — славянское засе — ление Беларуси (от ІІІ в. до н. э.). Последний — с конца XIV в. и до наших дней [35, с. 8]. В этом же труде С. Морозова более конкретно утверждает, что «этническая история населения на территории современной Беларуси берет свое начало с эпохи палеолита — более 40 тыс.

лет назад». Хотя «язык этих прабелорусов (курсив С. Морозовой. — К. И.) неизвестен», скорее всего, «они имели светлую кожу, русые волосы, голубые глаза, были высокими и крепки — ми — черты, свойственные большинству сегодняшних белорусов» [19, с. 302].

Подобные утверждения об истоках белорусского этноса из палеолита свойственны сегод — ня и другим трудам по истории страны. Так, в шеститомной «Истории Беларуси», которая появилась в 2007 г., по этому поводу отмечается: «Мы придерживаемся той мысли, что ника — кие переселения не могли полностью изменить населения территории. Это дает основание считать предками белорусов племена, которые проживали здесь в доиндоевропейский пери — од», — писал белорусский историк Николай Ермолович [11, с. 323]. И с этим трудно спорить. Для усиления этого высказывания приведено и мнение антропологов, вывод которых «позво — ляет нам со значительной уверенностью считать современных белорусов прямыми потомка — ми местного древнего населения». Причем «фактическое формирование антропологическо — го типа скорее всего происходило в течение 100—150 поколений, что продлевает наше (т. е. белорусское. — К. И.) происхождение от палеоевропеоидов времен первого населения неоли — та». Отсюда и закономерное резюме: «Таким образом, фактически в весьма древние времена складывались предпосылки формирования белорусов» [11, с. 324]. Бесспорно, следуя такой логике, эти «предпосылки» не трудно будет отыскать и в процессе эволюции архантропов, которых все же проблематично признать прабелорусами. В целом же подобные попытки

«удревнить» этнические истоки определенного этноса являются, в конце концов, хотя и при-

влекательным, но не совсем корректным преувеличением.

Преградой на этом «научном» пути к «антропологической стабильности» населения Бела — руси стоят и исследования археологов, прослеживающие достаточно частые изменения на — селения на ее территории. Так, к середине ІІІ тыс. до н. э. здесь доминировали фино-угры, а

«в эпоху раннего металла (конец ІІІ тыс. до н. э. — V в. н. э.) этнический состав населения Беларуси в значительной степени изменился — на ней расселились индоевропейцы» [35, с. 303]. Из последних, как известно, впоследствии выделились и славяне, и балты, в резуль — тате симбиоза которых, согласно выводам адептов «субстратной теории» (о чем речь уже шла выше), и начался белорусский этногенез. Причем большинство современных белорусских историков убеждено, что славяне появились на территории Беларуси в результате Великого переселения народов на протяжении V—VI вв. Откуда они мигрировали, пока точно неизве — стно, ведь, как мы уже убедились выше, проблема славянской прародины не решена и поныне. С VIII в., согласно данным современных белорусских археологов, «нарастают про — цессы славянизации местного балтского населения, что создает условия для начала нового этноса» [7, с. 434]. На протяжении ІХ—ХІІІ вв. завершается ассимиляция остатков балтского населения и формирование этнического состава тогдашней Беларуси. При этом некоторые исследователи убеждают, что именно процесс балто-славянских контактов имел «наиболее сильное влияние на формирование белорусской ментальности» [23, с. 28].

Этнические отличия, появившиеся на разных этапах этнической истории общностей во — сточных славян, позволяют, в частности с точки зрения Г. Штыхова, вести речь о том, что у белорусской, украинской и русской народностей был «свой путь становления этноса». Отно- сительно собственно территории Беларуси ученый убежден, что восточнославянское населе — ние стало здесь основным лишь с Х в. [25, с. 34, 35]. То есть со времени появления первого государства восточных славян — Киевской Руси. Ее этническое развитие также неоднознач — но трактуется современными белорусскими историками, но это уже отдельная тема.

Подытоживая анализ основных тенденций в современной белорусской историографии

этнической истории восточных славян догосударственного периода, в первую очередь стоит отметить концептуальную неоформленность большинства предлагаемых подходов, а также их методологическую слабость и устаревшую теоретическую основу. Не менее проблематич — ной, на наш взгляд, является и определенная «зацикленность» нынешних белорусских ис-

следователей сугубо на этногенезе белорусов, в результате чего из их поля зрения выпадают другие восточнославянские общности и общеславянский этногенез, который, собственно, представляет начальную стадию первых. В свою очередь это же, очевидно, предопределяет и почти полную неосведомленность с наработками сегодняшних российских и украинских их коллег, о чем свидетельствует и отсутствие соответствующих историографических исследо — ваний, и соответствующих ссылок в трудах современных белорусских ученых. С другой стороны, несправедливым будет не отметить и позитивные черты современной белорусской историографии обозначенной проблематики. Примечательно, что исследователи демонстри — руют стремление к расширению научных практик, к поиску новых подходов в интерпрета — ции этих действительно непростых этноисторических вопросов. Современные белорусские специалисты демонстрируют ясное осознание многих проблем в этой сфере, а следователь — но, стремятся к более глубокой интерпретации тех или иных вопросов, связанных с этничес — кой историей восточного славянства, что вселяет определенный оптимизм и надежду на качественную трансформацию исторической науки в современной Беларуси.

Материал взят из: Научное издание Российские и славянские исследования Выпуск VIІI