«ДОКТОР ЖИВАГО» Б. Л. ПАСТЕРНАКА: ЭПИЧЕСКОЕ И МИФОПОЭТИЧЕСКОЕ В РОМАНЕ

В статье анализируются эпические и мифопоэтические начала в рома — не «Доктор Живаго», устанавливаются типологические связи этого произ — ведения с современной Пастернаку романной прозой. В «Докторе Живаго» прослеживаются основные тенденции литературного процесса 1930–1950-х: склонность к эпическому обобщению, стремление отразить национальное миросознание, создание авторского неомифа о путях духовного развития страны.

Ключевые слова: эпика, мифопоэтика, национальный характер, индиви — дуализм, литературные тенденции.

Роман Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» до сих пор находится в центре литературоведческой и критической полеми — ки. Не существует однозначного мнения о жанровой и стилисти — ческой природе романа, об особенностях его хронотопа и системы образов, о соотношении лирического и эпического начал в тексте. В своем исследовании мы предпримем попытку проанализировать эпическое начало в романе, рассмотреть пастернаковское произ — ведение в контексте русской эпической прозы 30–50-х годов ХХ в. Для избранной темы ключевым представляется наблюдение Б. М. Гаспарова, обозначившего жанр романа как «историческая эпопея»1. Безусловно, называть «Доктора Живаго» традиционной эпопеей, родственной толстовской или шолоховской, было бы не — правомочно. Но определенные черты романа позволяют говорить об авторской установке на создание крупного эпического произ — ведения обобщающего характера, описывающего макроисториче — ские социально-общественные процессы в истории российского народа, то есть о своего рода тенденции к эпопеизации, свойственной «Доктору Живаго»2. Кратко перечислим эти черты: тематика (роман посвящен коренному переустройству российского социума, исследованию причин и последствий главного события первой по- ловины века – революции); хронотоп (повествование охватывает промежуток с начала века (от первой русской революции) до года великого; а с учетом эпилога – до момента подлинного народного объединения во время Великой Отечественной войны, территория романа охватывает всю европейскую часть России, от Москвы до фронтов Первой мировой и Великой Отечественной (на западе), до гражданской войны на Урале (на востоке); в центре авторского внимания – судьба нескольких московских семей (Живаго, Громе — ко, Антиповых) и их окружения, что традиционно для эпического повествования. Не менее традиционно стремление автора показать при этом быт и бытие других классов российского общества, выве — сти большое количество персонажей, чья история так или иначе не — сет на себе отпечаток времени, а зачастую становится его символом (тут можно назвать и Клинцова-Погоревших, и Памфила Палых, и Васю Брыкина, и Кристину Орлецову). Принципиально значима и попытка описать в романе не только духовную жизнь отдельной личности, но нарисовать обобщенный портрет всей охваченной ре — волюцией страны.

Для эпики эпохи 1930–1950-х годов роман Б. Л. Пастернака

«Доктор Живаго» является, на наш взгляд, тем итоговым произведе — нием, которое синтезирует в себе ее основные темы и художествен — ные поиски. Эпика означенного периода уделяет немалое внимание сфере национального мифа, а Пастернак стремится воссоздать на — циональное миросознание во всей его полноте. В своем видении на — ционального космоса Пастернак отдает предпочтение культурным и христианским мифологемам, но творческое восприятие идей рус — ской религиозной философии, оказавшей значительное влияние на трансформацию христианского мифа у Пастернака (здесь можно указать свойственные роману идеи памяти/бессмертия, творческо — го служения и жизни как жертвы, призыв уподобиться Христу), но обращение к образам народного православия (Егорий Храбрый), к фольклорным и песенным мотивам (песня Злыдарихи) позволяют роману претендовать на наиболее многогранное отражение нацио — нального мировоззрения, на эпичность романного полотна, симво — лизирующего собой и политический, и художественный финал эпо — хи 1930–1950-х годов.

Актуальная для эпической прозы задача художественного во- площения национального универсума ставит вопрос о развитии категории национального характера. Творческие размышления Па — стернака на данную тему, отраженные в образе доктора Живаго, на

182

«Доктор Живаго» Б. Л. Пастернака: эпическое и мифопоэтическое в романе

первый взгляд далеки от традиционного решения «национального характера»3. Например, «слабовольный» Живаго очевидно возво — дим к хрестоматийному для романа XIX в. типу «лишнего челове — ка», олицетворяющего собой, по сути, одну из граней националь — ного характера, как он раскрывался в классической русской лите — ратуре. Но при этом в период революционных потрясений Живаго считает, что «взрослый мужчина должен, стиснув зубы, разделять судьбу родного края»4, то есть фактически не отделяет своей судь- бы от общероссийской. Пастернак заставляет своего героя пройти через большинство испытаний, предложенных временем: он моби — лизован на Первую мировую, он, внутренне соглашаясь с право — той пересмотра мира, служит в больнице, а не зарабатывает част — ной практикой, он попадает на Урале в самую гущу гражданской войны, а после, пешком вернувшись в Москву (и тем самым отдав дань типичному русскому странничеству), он пытается принимать участие в культурно-просветительской работе Вхутемаса (научно — популярные издания с текстом Живаго и рисунками Васи Брыки- на. Кстати, общение Живаго и Васи – тоже указание на «близость к народу» пастернаковского героя). Живаго умеет растопить печь, возделывать землю, выжить в нечеловеческих условиях партизан — ского отряда. Тем самым бывший «лишний человек» сознательно

«опрощается» Пастернаком, приближается (пусть иногда нарочито и искусственно) к стихии народной жизни.

С художественной точки зрения для образа Живаго характерны реминисценции самого разнообразного генезиса. Особо отметим, что помимо «культурных мифов» для Живаго значимы и фоль — клорные, песенные аллюзии. В частности, последовательно про — водимая Пастернаком лейтмотивная связь между растительным миром – и образом Живаго, сближение жизни и леса, цветов – и смерти (а через них и через фигуру садовника-Христа – и будущей жизни) может быть сочтена авторской вариацией на общемифоло — гическую тему умирания/возрождения природы и человека, в при — родном своем виде свойственную славянской аграрной мифологии, а в личностном – христианской. Следует отметить, что подобные же сближения заявлены в образе Александра Дванова, героя рома — на А. П. Платонова «Чевенгур», воплощающем собой идею жертвы и идею сезонного умирания/возрождения. Вообще, образ Дванова, крестьянина по происхождению и «большевицкого интеллигента», мифопоэтически (через сопоставления с Христом, с Гамлетом) в не — которой степени родствен образу Живаго, а идеологически в каж — дом из этих героев авторы видят особую личность, на которую воз — лагается роль наблюдателя и оценщика революционных событий и поисков путей преодоления смерти.

183

Я. В. Солдаткина

Учитывая вышеизложенное, мы можем утверждать, что мифо — поэтически образ Живаго представляет собой результат пастер — наковского творческого синтеза мифологических тем и мотивов различного происхождения, то есть он в самом себе символически олицетворяет все многообразие национальной культуры. Живаго как образ в свернутом, сублимированном виде представляет пастер — наковский инвариант национального миросознания – и в этом от — ношении может быть отнесен к категории «национальных характе — ров», не столько своими сюжетными действиями и человеческими качествами, сколько именно полифонией синтезированных в нем аллюзий, его мифопоэтической «причастностью» практически всем сторонам многомерной российской жизни.

По мнению Д. С. Лихачева, отечественному национальному ха — рактеру принципиально свойственны две наиглавнейшие черты: свободолюбивый, независимый дух, «чувство собственного досто — инства» и крайний максимализм, «доведение всего до границ воз — можного»5. В историософии и онтологии романа именно Живаго

аккумулирует в себе духовный опыт самостояния – и противостоя-

ния диктату эпохи, максималистского следования высшей истине. Живаго мыслится единственным оправданием, «светом» времени, тем мистическим «женихом», которому оказывается предназначена многоликая возлюбленная-Россия. Не случайно Пастернак застав — ляет доктора мысленно отвечать друзьям: «Дорогие друзья, о как безнадежно ординарны вы… Единственно живое и яркое в вас, это то, что вы жили в одно время со мной и меня знали»6. В общем эпи-

ческом контексте эпохи персонаж, предпочитающий нравственное

идеологическому и не вступающий ни в один из противоборствую — щих лагерей, оказывается в гораздо большей степени «националь- ным героем», чем официальные проповедники, мученики и коман — диры. Наоборот, спор с официальной культурой и ее апологией кол — лектива актуализирует в эпике именно фигуру «индивидуалиста», ассоциируя его со святым (иногда и с самим Христом), с бьющимся со Змием за обустройство земли, за высшую нравственную правду Св. Георгием/Егорием, тем самым мифопоэтически возвышая об — раз.

Этот же живаговский «универсализм», его причастность судьбе всей нации, а не какому-то политическому лагерю, подчеркивается автором и с помощью введения системы антиподов Живаго. Оче — видно, что их двое, причем каждый из них заключает в себе в мета- форическом отношении квинтэссенцию либо буржуазной пошлости прошлого (Комаровский), либо идею безумия революционного воз — мездия (Стрельников). Они не сталкиваются в романе напрямую, как это было бы характерно для официальной соцреалистической

184

«Доктор Живаго» Б. Л. Пастернака: эпическое и мифопоэтическое в романе

литературы со свойственными ей бинарными оппозициями. Оба они оттеняют образ Живаго, который, в душе соглашаясь с необ- ходимостью революции, тем не менее не принадлежит ни к одному из идеологических лагерей. В сходную ситуацию попадает и Григо — рий Мелехов в шолоховской эпопее. При всей очевидной разнице и творческих манер, и замыслов, и художественных приемов «Тихого Дона» и «Доктора Живаго» иногда эти два «нобелевских» романа подают пример поразительного «сходства несходного», доказывая общность литературных тенденций исследуемого периода. Авторы мыслят своих главных героев вне идеологических партий и лаге — рей. И хотя Григорий мечется между красными и белыми, а Живаго спокойно созерцает их противостояние, но их сближает внутренняя

«непринадлежность» ни к одной из столкнувшихся в Гражданской войне сторон, составляющая конститутивный признак этих персо — нажей.

Эти герои вступают в сходную систему противопоставлений: Григорий Мелехов – Михаил Кошевой – Митька Коршунов // Юрий Живаго – Патуля Антипов (Стрельников) – Комаровский. Отношения внутри этих «треугольников» строятся по тождествен — ной схеме: каждый из антагонистов олицетворяет собой определен — ный жизненный уклад, его идеологию, нравственные принципы и модель поведения. Тем самым Коршунов и Комаровский ассоци — ируются с дореволюционной Россией, со всем тем порочным, без — нравственным, безобразным, что безнаказанно существовало в ней (недаром оба они – «соблазнители невинности»), в новой жизни им не остается места, они «исчезают», завершив свое сюжетное бытие очередным преступлением. Кошевой и Стрельников, напротив, рас — крывают авторские представления о большевиках-революционерах, строителях нового мира, их побуждениях и идеалах. Разница судеб последних (самоубийство Стрельникова и руководство хутором Кошевого) обусловливается авторским отношением к перспекти — вам революционного переустройства, авторской оценкой их рево — люционной деятельности (и с этой точки зрения жесткость Коше — вого в финальной части «Тихого Дона», его готовность расправить — ся с бывшими «врагами революции», его охлаждение к труду и жене может быть рассмотрено и как вариант «духовной смерти», само- разрушения). Показательно, что в социально-философском аспекте обоих романов нравственная позиция самих протагонистов резко противоположна этим двум «крайностям».

«Неслитость» героев с общим потоком авторы подчеркива — ют одинаковым способом: заставляют их участвовать в военных действиях против тех, кого они должны были бы считать своими (Живаго – против белых, Григория – против красных). И в «Тихом

185

Я. В. Солдаткина

Доне», и в «Докторе Живаго» присутствуют сходные по значению эпизоды, признанные в метафорическом виде передать всю слож- ность положения протагонистов: так, в «Тихом Доне» автор за — ставляет Григория рубить матросов, а в «Докторе Живаго» Юрий Андреевич вынужден стрелять по молоденьким юнкерам. У Шоло — хова весь эпизод пронизан символическими деталями – разъярен — ный казак (в революционной эмблематике – оплот самодержавия, душитель свобод) убивает матросов (воплощение революции); но после этот самый казак с рыданиями падает оземь, бьется головой о землю. Таким образом, живописуя знаковую для эпохи сценку, Шолохов, с одной стороны, ставит героя в строго очерченные рамки, но, с другой, – демонстрирует его нетривиальность, его способность к раскаянью, к пониманию неправедности собственных поступков (казалось бы, его «ролью» в данной сцене вовсе не предусмотрен — ные). В пастернаковском романе Юрием Живаго, открывающим бесцельную и, как ему представляется, для всех безопасную паль — бу по дереву, движут более тонко прописанные и разноречивые чувства (это и «следование порядку совершавшегося», и жалость, не разрешающая ему «целиться в молодых людей, которым он со — чувствовал»7). Пастернак, подобно Шолохову, сначала заставляет героя подчиниться условиям «времени и места», реализовывать одну программу действий, чтобы после доказать – и в жестко задан — ных условиях Живаго готов поступать по-своему, в соответствии с собственным нравственным кодексом (пусть и непоследователь — ным с точки зрения «нормальной» логики гражданской усобицы). Для обоих в данных эпизодах значимы не социально-идеологичес — кие, а их внутренние порывы, те нравственные законы, которые яв- но не укладываются в идеологию эпохи, но которые герои для себя самих признают значимыми.

Все это свидетельствует о стремлении авторов в ответ на мас — совую мифологию эпохи и ее идею примата коллектива над лично — стью, идеологии над этикой – создать собственный «национальный характер», воплощающий в себе главные, на авторский взгляд, при — меты эпохи. С философской точки зрения, «национальный харак — тер» может быть рассмотрен как сублимированное изображение соборного единства всего народа. И то, что, при всех своих худо — жественных и идеологических различиях, и Шолохов, и Пастернак используют сходные художественные средства: мифопоэтические аллюзии, системы оппозиций, сюжетные решения, может быть объ — яснено влиянием ведущей эпопейной тенденции эпохи, побуждаю — щей авторов к написанию неомифологического повествования, от — ражающего национальное миросознание, в котором главный герой иконически символизирует собой судьбу нации, народа.

186

«Доктор Живаго» Б. Л. Пастернака: эпическое и мифопоэтическое в романе

Характерны для «Доктора Живаго» и такие черты, как утверж — дение бессмертия личности и страны, вера в возрождение России, в преодоление гражданского противостояния (хотя персонажи Пастернака не мечтают о граде небесном на земле, об идеальном мироустройстве, как, например, такие герои эпики 1930–1950-х го — дов, как Александр Дванов и Григорий Мелехов, но в философском плане надеждам платоновских и шолоховских протагонистов соот — ветствует выдвинутая Пастернаком идея национального примире — ния, идея вечной памяти и неуничтожимости бытия, становящаяся залогом финальных надежд автора). Нельзя не отметить и универ — сальность сочетания кольцевой композиции с открытым финалом – прием, свойственный эпике 1930–1950-х и свидетельствующий о нежелании авторов произносить приговор времени, о жизнеутверж — дающей тональности эпики этого периода (думается, таким образом может сказываться общий «исторический оптимизм» эпохи).

Итоговое значение романа «Доктор Живаго» проявляется и в соединении Пастернаком личностной, национальной и – общече — ловеческой, историософской проблематики. В романе националь — ный космос, его развитие в революционную эпоху, проблемы его дальнейшей эволюции рассматриваются автором не изолированно от общечеловеческой духовной истории, но включаются в «мисти- ческий» контекст движения к Христу, к «Суду», упоминаемому в последней строфе последнего стихотворения романа. И если, на — пример, А. П. Платонов в «Чевенгуре» и М. А. Шолохов в «Тихом Доне» моделируют мифологемы, альтернативные создаваемым официальной культурой, не отвергая целиком идею переустройства социума, то Пастернак на излете эпохи возлагает надежды на обще — человеческие ценности, именно в обращении к по-новому понятому христианству видит он перспективу. Заслуга Пастернака и состоит в том, что он, преодолев рамки социокультурного контекста, придал эпике историософское измерение, существенно расширив ее мифо — поэтические, онтологические и философские смыслы.

В художественном отношении Пастернаку удалось непротиво- речиво объединить главные тенденции литературного процесса

1930–1950-х: установку на эпопейность, масштабность повество — вания, отражения национального миросознания революционного периода, сотворения неомифа, альтернативного официальному. К тому же именно Пастернак завершает художественную дискус — сию с «Большим стилем» и массовой советской мифологией, проти — вопоставляя ей в корне отличный вариант описания и осмысления революционного переустройства (но типологически соотносимый с лучшими образцами эпической прозы 1930–1950-х годов).

187

188

 

Я. В. Солдаткина

Поставленная Пастернаком во главу угла, мифологема лично — сти в ее отношении к национальному и общечеловеческому в какой — то мере представляет собой закономерное развитие подхода к лич — ности, формирующегося в эпической прозе Платонова и Шолохова. При этом Пастернак избирает форму большой эпической прозы как наиболее созвучную эпохе. Тем самым включение романа Пастер — нака «Доктор Живаго» в современный ему литературный и культур — ный контекст позволяет проследить особенности развития основ — ных художественных тенденций эпохи 1930–1950-х, присущую им установку на эпопейность и мифопоэтизацию повествования.

Материал взят из: Научный журнал Серия «Филологические науки. Литературоведение и фольклористика» № 7(69)/11